• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

ФИЛОСОФСКИЕ СПОРЫ

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 

Аналитическая теория предполагает, что, говоря сло­вами А. Р. Радклифф-Брауна, «естественная наука об обще­стве» возможна [56]. Это убеждение очень сильно выражено У титулованного основателя социологии Огюста Конта, который доказывал, что социология может быть «позитивной наукой». Поэтому аналитическая теория и позитивизм тес­но связаны, но природа этой связи затемнена тем, что пози­тивизм изображают очень по-разному. В отличие от некото­рых современных представлений, ассоциирующих позити­визм с «грубым эмпиризмом», Конт настаивал, что «ника­кое истинное наблюдение явлений любого рода невозможно, кроме как в случае, когда его сначала направляет, а в конце концов и интерпретирует некая теория» [18, t. 1, 242; 2]. Фактически Конт считал «серьезной помехой» научному прогрессу «эмпиризм, внедренный [в позитивизм] теми, кто, во имя беспристрастности, хотел бы вообще запретить пользование какой-либо теорией» [18, t. 1, 242]. Таким об­разом, позитивизм означает использование теории для ин­терпретации эмпирических событий и, наоборот, опору на данные наблюдений для оценки правдоподобия теории. Но какова природа теории в позитивизме Конта? Начальные страницы его «Позитивной философии» говорят нам об этом: «Основной характер позитивной философии выража­ется в признании всех явлений подчиненными неизменным, естественным законам, открытие и сведение числа которых до минимума и составляет цель всех наших усилий, причем мы считаем, безусловно, тщетными разыскания так называ­емых причин — как первичных, так и конечных. Спекуля­тивными размышлениями о причинах мы не смогли бы ре­шить ни одного трудного вопроса о происхождении и цели чего бы то ни было. Наша подлинная задача состоит в том, чтобы тщательно анализировать условия, в которых проис­ходят явления, и связать их друг с другом естественными отношениями последовательности и подобия. Наилучший пример подобного объяснения — учение о всемирном тяго­тении» [18, t. 1, 5—6; см. также: 3; 8].

В этих высказываниях содержится ряд важных положе­ний. Во-первых, социологическая теория включает поиски абстрактных естественных законов, которых должно быть относительно немного. А главная цель теоретической дея­тельности — по возможности уменьшить число законов настолько, чтобы предметом теоретического анализа оста­лись инвариантные, базисные, опорные свойства данного универсума.

Во-вторых, причинный и функциональный анализ не­пригодны. Здесь Конт, видимо, принимает выводы Д. Юма, согласно которым определить причины явлений невозможно, но добавляет сходное предостережение и против анали­за в категориях намерений, конечных целей или потреб­ностей, которым эти явления служат. Печально, что социо­логия проигнорировала предостережения Конта. Эмиль Дюркгейм поистине должен был «поставить Конта с ног на голову», чтобы защищать и причинный, и функциональ­ный анализ в своих «Правилах социологического метода» 1895 г. [2]. Я думаю, что было бы гораздо мудрее в рамках нашей теоретической дисциплины следовать контовским «старым правилам социологического метода», а не предло­жениям Дюркгейма и, как я покажу вскоре, определенно не рекомендациям Гидденса и других относительно «Новых Правил» социологического метода [27]. К сожалению, со­циологическая теория больше следовала советам Дюркгей­ма, нежели Конта, а ближе к нашему времени склонна бы­ла доверять множеству антипозитивистских трактатов. Об­щий итог этого — отвлечение на второстепенное и размыва­ние строгости теоретизирования в социологии.

В-третьих, социологические законы, согласно Конту, следовало моделировать по образцу физики его времени, но форма этих законов осталась очень неясной. Термины вроде «естественных отношений последовательности и по­добия» неточны, особенно после того, как проблема поиска причин была элиминирована. Борясь с этой неясностью, более современные трактовки позитивизма в философии не совсем верно истолковали контовскую программу и вы­двинули строгие критерии для формулировки «естествен­ных отношений» между явлениями (см., напр.: [14; 34]). Этот новый позитивизм часто предваряется определением «логический» и принимает следующую форму: абстрактные законы выражают существование неких регулярностей в универсуме; такие законы «объясняют» события, когда предсказывают, что будет в конкретном эмпирическом слу­чае; движущая сила этого объяснения — «логические де-Дукции» от закона (explanans) к некоторой группе эмпири­ческих явлений (explicandum) [37]. Эти «логические дедук­ции» принимают форму использования законов в качестве посылки, позволяющей ввести в оборот высказывания, ко­торые «связывают» или «сближают» закон с некоторым общим классом эмпирических явлений, и затем сделать прогноз о том, чего следует ожидать для одного конкретно­го эмпирического случая внутри этого общего класса явле­ний. Если прогноз не подтверждается данным эмпирическим случаем, теорию подвергают переоценке, хотя здесь существует разногласие, считать ли теорию с этого момен­та «фальсифицированной» [7; 55], или же неудача в ее «подтверждении» просто требует серьезного пересмотра теории [42].

Такая форма позитивизма «заполняет» неясные места у Конта чрезмерно строгими критериями, которым боль­шинство аналитических теоретиков не в состоянии следо­вать и не следует. Правда, они часто отдают этим критери­ям словесную дань в своих философско-методологических размышлениях, но в реальной работе мало руководствуются ими. Для этой неспособности оставаться в смирительной рубашке логического позитивизма есть веские причины, и они очень важны для понимания аналитического теорети­зирования. Остановимся на них подробнее.

Во-первых, критерий предсказания нереалистичен. Ког­да ученые вынуждены работать в естественных эмпириче­ских системах, прогноз всегда затруднен, поскольку невоз­можно контролировать влияние посторонних переменных. Эти посторонние силы могут быть неизвестными или непод­дающимися измерению с помощью существующих мето­дик, и даже если они известны или измеримы, могут воз­никнуть моральные и политические соображения, удержи­вающие нас от контроля. В этой ситуации оказываются не только обществоведы, но и естественники. Признавая труд­ности предсказания, я, однако, не предлагаю, чтобы социо­логия прекратила попытки стать естественной наукой, по­добно тому, как геология и биология не пересматривают свое научное значение всякий раз, когда не могут предска­зать соответственно землетрясений или видообразования.

Во-вторых, отрицание причинности — это очень слабое место в некоторых формах позитивизма, будь то версия Конта или более современных философов. Такое отрицание приемлемо, когда логические дедукции от посылок к за­ключению могут считаться мерилом объяснения, но анали­тическая теория должна также заниматься действующими процессами, способными связывать явления. Т. е. нам важ­но знать, почему, как и какими путями производят опреде­ленный результат инвариантные свойства данного универ­сума. Ответы на такие вопросы потребуют анализа осново­полагающих социальных процессов и, безусловно, причин­ности. В зависимости от позиции теоретика, причинность может быть или не быть формальной частью законов, но ее нельзя игнорировать [37].

В-третьих, логический позитивизм допускает, что исчис­ления, по которым осуществляются «дедукции» от посылок к заключениям, или от explanans к explicandum, недвусмыс­ленны и ясны. В действительности это не так. Многое из того, что составляет «дедуктивную систему» во всякой на­учной теории, оказывается «фольклорными» и весьма непо­следовательными рассуждениями. Например, синтетиче­ская теория эволюции непоследовательна, хотя некоторые ее части (как генетика) могут достичь известной точности. Но когда эту теорию используют для объяснения каких-то событий, то руководствуются не принципами строгого сле­дования некоторому логическому исчислению, а скорее со­гласования с тем, что «кажется разумным» сообществу уче­ных. Но утверждая это, я отнюдь не оправдываю бегство к какой-нибудь новомодной версии герменевтики или реля­тивизма.

Все эти соображения требуют от социологической теории смягчить требования логического позитивизма. Мы должны видеть свою цель в выделении и понимании инвариантных и основополагающих черт социального универсума, но не быть интеллектуальными деспотами. Кроме того, аналити­ческую теорию должны интересовать не регулярности per se, а вопросы «почему» и «как» применительно к инвари­антным регулярностям. Поэтому мое видение теории, разде­ляемое большинством аналитических теоретиков, таково: мы способны раскрыть абстрактные законы инвариантных свойств универсума, но такие законы будут нуждаться в дополнении сценариями (моделями, описаниями, аналоги­ями) процессов, лежащих в основе этих свойств. Чаще всего в объяснение не удается даже включить точные предсказа­ния и дедукции, главным образом потому, что при проверке большинства теорий невозможен экспериментальный конт­роль. Вместо этого объяснение будет представлять собой более дискурсивное применение абстрактных суждений и моделей, позволяющих понять конкретные события. Дедук­ция будет нестрогой и даже метафорической, став, конечно, предметом аргументации и обсуждения. Но социология здесь вовсе не уникальна — большинство наук идет тем Же путем. Хотя анализ науки Томасом Куном далек от со­вершенства, он привлек внимание к социально-политичес­ким характеристикам любых теорий [4]. И потому социологам надо отказываться от поисков инвариантных свойств ничуть не больше, чем физикам после признания, что мно­гое в их науке сформулировано, по меньшей мере первона­чально, весьма неточно и что на них самих влияют «полити­ческие переговоры» внутри научного сообщества.

Заключим этот раздел о философских спорах кратким комментарием к критике позитивизма и очень вольным очерком ее догматов. Один из критических доводов таков, что теоретические высказывания суть не столько описания или анализ независимой, внешней реальности, сколько по­строения и продукты творчества ученого. Теория говорит не о действительности вне нас, но скорее об эстетическом чутье ученых или об их интересах. Есть и такой вариант критики: теории не проверяемы «твердо установленными фактами» внешнего мира, потому что сами «факты» тоже связаны с интересами ученых и с такими «исследователь­скими протоколами», которые политически приемлемы для научного сообщества. Вдобавок факты будут интерпретиро­ваны или проигнорированы в свете этих интересов ученых. Общий итог, доказывают критики, таков, что предполага­емая самокоррекция в процессе научной проверки теории и гипотез из нее — иллюзия.

По моему ощущению, в этой критике что-то есть, но все же ее скорее драматически преувеличивают. В известном смысле все понятия тяготеют к реификации, все «факты» искажены нашими методами и до некоторой степени под­вергнуты интерпретации. Но несмотря на это, накапливает­ся знание о мире. Оно не может быть целиком субъектив­ным или искаженным: иначе ядерные бомбы не взорвались бы, термометры не работали, самолеты не взлетали и т. д. Если мы подойдем к построению теории в социологии серь­езно, знание о социальном мире будет накапливаться, хотя бы таким же извилистым путем, как в «точных науках». Очень постепенно внешний мир навязывает себя в виде по­правок к теоретическому знанию.

Вторая общая линия критики аналитического подхода, защищаемого мною, более специфична для социальных на­ук и затрагивает содержательную природу социального универсума. Существуют многочисленные варианты этой аргументации, но главное в ней — идея, что сама природа этого универсума непрочна и очень пластична вследствие способности человеческих существ к мышлению, саморе­флексии и действию. Законы, относящиеся к неизменному миру, в обществоведении непригодны или по меньшей мере действуют временно, так как социальный универсум посто­янно переструктурируется благодаря рефлексивным актам людей. Более того, люди могут воспользоваться теориями социальной науки для переструктурирования его таким образом, чтобы устранить условия, при которых действуют подобные законы [29]. Поэтому законы и прочие теоретиче­ские инструменты вроде моделирования в лучшем случае преходящи и годятся для определенного исторического пе­риода, а в худшем — они не приносят пользы, поскольку сущность, базовые черты социального универсума постоян­но меняются.

Многие из тех, кто давал такие рекомендации (от Маркса до Гидденса), нарушали их в своих собственных работах. К примеру, было бы совершенно незачем корпеть над Марк­сом, как вошло в привычку у современных теоретиков, ес­ли бы мы не чуяли, что он открыл нечто фундаментальное, общее и инвариантное в динамике власти. Или зачем Гид-денсу [28, 29] заботиться о развитии «теории структура-ции», которая постулирует известные отношения между инвариантными свойствами социума, если бы он не считал, что тем самым проникает под поверхность исторических изменений к самой сердцевине человеческого действия, вза­имодействия и организации?

Многие такие критики аналитического теоретизирова­ния путают закон и эмпирическое обобщение. Разумеется, реальные социальные системы изменяются, как изменяют­ся солнечная, биологическая, геологические и химические системы в эмпирическом мире. Но эти изменения не меняют соответственно законов тяготения, видообразования, энтро­пии, распространения силы или периодической таблицы элементов. Фактически изменения происходят в согласии с этими законами. Люди всегда действовали, взаимодейст­вовали, дифференцировали и координировали свои соци­альные отношения; и это уже дает некоторые из инвариант­ных свойств человеческих организаций и тот материал, к которому следует применять наши чрезвычайно абстракт­ные законы. Капитализм, нуклеарные семьи, кастовые сис­темы, урбанизация и другие исторические явления — это, Конечно, переменные, но они — не предмет теории, как Убеждают многие. Таким образом, хотя структура социаль­ного универсума постоянно изменяется, главные движущие силы, лежащие в ее основе, не меняются.

Третье направление критики аналитического теоретизи­рования представляют сторонники так называемой «крити­ческой теории» (см., напр., [32]). Они доказывают, что пози­тивизм рассматривает существующие условия как опреде­ляющие то, каким должен быть социальный мир. В резуль­тате позитивизм не может предложить никаких альтерна­тив существующему положению вещей. Занимаясь законо­мерностями, относящимися к тому, как структурирован социум в настоящее время, позитивисты идеологически поддерживают существующие условия господства человека над человеком. «Свободная от ценностей» наука становится, таким образом, инструментом поддержки интересов тех, кому наиболее благоприятствуют существующие социаль­ные порядки.

Эта критика не лишена некоторых достоинств, но как альтернатива позитивизму «критическая теория» склонна порождать формулировки, часто не имеющие опоры в ре­альных действующих силах универсума. Многое в «крити­ческой теории» представляет собой либо пессимистическую критику, либо безнадежно утопические построения, либо то и другое (см., напр., [33]).

Более того, я думаю, что эта критика основана на ущерб­ном видении позитивизма. Теория должна не просто описы­вать существующие структуры, но раскрывать глубинную динамику этих структур. Вместо теорий капитализма, бю­рократии, урбанизации и других комплексов эмпирических событий нам нужны соответственно теории производства, целевой организации, разрушения экологического прост­ранства и других общих процессов. Исторические случаи и эмпирические проявления — это не содержание законов, а оселок для проверки их правдоподобия. Например, описа­ния регулярных процессов в капиталистических экономи­ках суть данные (не теория) для проверки выводов из абст­рактных законов производства.

Можно, конечно, доказывать, что такие «законы произ­водства» некритически принимают status quo, но я предпо­читаю думать, что формы человеческой организации требу­ют непрестанного поддержания производства и, следова­тельно, представляют родовое ее свойство, а не слепое одоб­рение существующего положения дел. Многим «критиче­ским теориям» недостает понимания, что существуют инва­риантные свойства, которые теоретики не могут «убрать по желанию» своими утопиями. Карл Маркс сделал подобную ошибку в 1848 г., предположив, что централизованная власть «отомрет» в сложных, дифференцированных систе­мах [5]; не так давно Юрген Хабермас [31; 33] выдвинул утопическую концепцию «коммуникативного действия», которая недооценивает степень искажения всякого взаимо­действия в сложных системах.

Я хочу подчеркнуть два аспекта. Во-вторых, поиск инва­риантных свойств даже уменьшает вероятность появления утверждений в поддержку status quo. Во-вторых, допущение, что вообще нет никаких инвариантных свойств, провоциру­ет появление теорий, все менее способных понять, что мир нелегко, а иногда и вовсе невозможно подчинить идеологи­ческим прихотям и фантазиям теоретика.

Было бы неумно и дальше углубляться в эти философ­ские вопросы. Позиция аналитического теоретизирования по ним ясна. Реальный спор внутри этого направления ве­дется о выборе лучшей стратегии для разработки системы теоретических высказываний об основных свойствах соци­ального мира.

РАЗЛИЧНЫЕ СТРАТЕГИИ АНАЛИТИЧЕСКОГО ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЯ

По моему мнению, имеется четыре основных подхода к построению социологической теории: метатеоретические схемы, аналитические схемы, пропозициональные схемы и моделирующие схемы (более детальное описание см. [63; 8]). Но внутри этих основных подходов имеются противоре­чивые варианты, так что на практике видов схем встречает­ся значительно больше четырех.

Метатеоретизирование

Многие в социологии доказывают, что для продуктивно­сти теории важно заранее наметить основные «предпосыл­ки», которые руководили бы теоретической деятельностью. Т. е. еще до этапа теоретизирования необходимо поставить вопросы типа: Какова природа человеческой деятельности, взаимодействия, организации? Каков наиболее подходящий набор процедур для развития теории и какой род теории возможен? Каковы центральные темы или критические проблемы, на которых должна сосредоточиться социологическая теория? И так далее. Такие вопросы и весьма прост­ранные трактаты, ими вдохновляемые (см., напр., [9]), втя­гивают теорию в старые и неразрешимые философские спо­ры: идеализм против материализма, индукция против де­дукции, субъективизм против объективизма и т. п.

Что делает эти трактаты «мета» (т. е., как говорит сло­варь, «приходящими после» или «следующими за»), так это то, что названные философские темы поднимаются в контексте очередных пересмотров наследия «великих тео­ретиков» (излюбленными фигурами оказываются здесь Карл Маркс, Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм и, ближе к нам, Толкотт Парсонс). Хотя эти трактаты всегда учены, пере­полнены длинными примечаниями и подходящими цитата­ми, у меня остается впечатление, что они часто подменяют настоящую теоретическую деятельность. Они вовлекают теорию в круг неразрешимых философских проблем и легко превращаются в схоластические трактаты, теряющие из виду цель всякой теории: объяснять, как работает социаль­ный мир. Поэтому метатеоретизирование бывает интерес­ной философией и временами захватывающей историей идей, но это не теория и его принципы нелегко использо­вать в аналитическом теоретизировании.

Аналитические схемы

Существенную часть теоретической деятельности в со­циологии составляет построение абстрактных систем из ка­тегорий, которые предположительно обозначают ключевые свойства универсума и важнейшие отношения между этими свойствами. По сути, подобные схемы представляют собой типологии, отображающие основные движущие силы уни­версума. Абстрактные понятия расчленяют основные его свойства и затем упорядочивают их таким образом, чтобы предположительно проникнуть в его структуру и движу­щие силы. Конкретные события считаются объясненными, если схему можно использовать при истолковании какого-то конкретного эмпирического процесса. Такие истолкова­ния бывают двух основных родов: во-первых, когда найдено место или ниша эмпирического события в системе катего­рий (см., напр., [49; 50; 52; 53; 54]); во-вторых, если схему можно использовать для создания описательного сценария того, почему и как происходили события в некоторой эмпи­рической ситуации (примеры см., [13; 29]).

Эти несколько различающиеся взгляды на объяснение с помощью аналитических схем отражают два противоре­чивых подхода: один выдвигает «натуралистические анали­тические схемы», другой — «сенсибилизирующие анали­тические схемы». Первый допускает, что упорядоченность понятий в схеме представляет «аналитическое преувеличе­ние» упорядоченности мира [49]; вследствие этого изомор­физма в объяснение обычно включают и раскрытие места эмпирического события в данной схеме. Второй подход ча­ще всего отвергает позитивизм (как и натурализм) и дока­зывает, что система понятий должна быть лишь временной и чувствительной к непрерывным изменениям [13; 29]. По­скольку универсум будет изменяться, понятийные схемы тоже должны изменяться, и в лучшем случае они могут дать полезный способ истолкования эмпирических событий в некий конкретный момент времени.

Те, кто следует натуралистическому варианту, подобно метатеоретикам, часто стремятся доказать, что аналитиче­ская схема есть необходимая предпосылка для других видов теоретической деятельности (см., напр., [48]), ибо, пока мы не имеем схемы, которая обозначает и упорядочивает на аналитическом уровне свойства универсума, нам трудно узнать, о чем теоретизировать. Поэтому для некоторых на­туралистические аналитические схемы — это необходимый этап, предшествующий пропозициональному и моделирую­щему подходам к развитию социологической теории. На­против, те, кто применяет «сенсибилизирующие аналитиче­ские схемы», обычно отвергают поиски универсальных за­конов как бесплодные, поскольку эти законы теряют силу, когда изменяется характер нашего мира [27; 29].

Пропозициональные схемы

Пропозициональные схемы имеют дело с суждениями, которые связывают переменные друг с другом. Т. е. эти суждения фиксируют определенную форму отношения между двумя или более переменными свойствами социаль­ного универсума. Пропозициональные схемы очень разнооб­разны, но могут быть сгруппированы в три общих типа: «аксиоматические схемы», формальные схемы и «эмпири­ческие схемы».

Аксиоматическое теоретизирование подразумевает де-ДУкции (в виде точного исчисления) от абстрактных аксиом, содержащих точно определенные понятия, к эмпирическо­му событию. Объяснение состоит в установлении того, что эмпирическое событие «охватывается» одной или более ак­сиомами. В действительности, однако, аксиоматическая теория редко возможна в тех науках, которые не в состо­янии осуществлять лабораторный контроль, определять по­нятия через указание «точных классов» и использовать формальное исчисление, логическое или математическое [24]. Хотя социологи [22; 36] часто употребляют словарь аксиоматической теории — аксиомы, теоремы, королла-рии, — они очень редко имеют возможность удовлетворить необходимым требованиям настоящей аксиоматической теории. Вместо нее они занимаются формальным теоретизи­рованием [24].

Формальное теоретизирование — это «разбавленное» ак­сиоматическое. Абстрактные законы четко формулируют и часто очень приблизительно и непоследовательно «дедуци­руют» из них эмпирические события. Объяснить — значит представить эмпирическое событие как случай или прояв­ление более абстрактного закона. Следовательно, цель тео­ретизирования — развивать элементарные законы или прин­ципы применительно к основным свойствам универсума.

Третий тип пропозициональных схем — эмпирические — в действительности вообще не теория. Но многие теоретики и исследователи думают иначе, и потому я вынужден упо­мянуть этот род деятельности. Часть критиков аналитиче­ского теоретизирования использует примеры эмпирических пропозициональных схем для вынесения приговора позити­визму. В этой связи я уже упоминал тенденцию критиков позитивизма смешивать абстрактный закон, относящийся к некоему общему явлению, и обобщение, касающееся неко­торого множества эмпирических событий. Утверждение, что эмпирические обобщения суть законы, обычно исполь­зуют для опровержения позитивизма: вневременных зако­нов не существует, ибо эмпирические события всегда изме­няются. Такое заключение основано на неспособности кри­тиков понять разницу между эмпирическим обобщением и абстрактным законом. Но даже среди симпатизирующих позитивизму наблюдается тенденция смешивать объясняе­мое — то, что следует объяснить (эмпирическое обобщение), с объясняющим — тем, что должно объяснять (абстрактный закон). Это смешение встречается в нескольких формах.

В одном случае простое эмпирическое обобщение возво­дится в ранг «закона» (таков, например, «закон Голдена», который попросту содержит информацию, что индустри­ализация и грамотность коррелируются положительно). Другая идет по пути Роберта Мертона с его знаменитой защитой «теорий среднего уровня», где главная цель — раз­вить ряд обобщений для какой-то содержательной области, скажем, урбанизации, организованного контроля, отклоня­ющегося поведения, социализации или других содержа­тельных тем [47]. В действительности такие «теории» — всего лишь эмпирические обобщения, в которых установ­ленные регулярные явления требуют для своего объяснения более абстрактной формулировки. Однако изрядное число социологов убеждено, что эти суждения «среднего уров­ня» — настоящие теории, несмотря на их эмпирический характер.

Итак, многое в «пропозициональной» схематизации бес­полезно для построения теорий. Условия, необходимые для аксиоматической теории, редко встретишь на практике, а эмпирические суждения по самой их природе недостаточно абстрактны, чтобы стать теоретическими. По моему мне­нию, из всего многообразия пропозициональных подходов наиболее полезно для развития аналитической теории фор­мальное теоретизирование.

Моделирующие схемы

Термин «модель» в общественных науках употребляется очень неопределенно. В более развитых науках модель — это способ наглядного представления некоторого явления таким образом, чтобы показать его основные свойства и их взаимосвязи. В социальной теории моделирование вклю­чает разнообразные виды деятельности: от составления фор­мальных уравнений и имитационного моделирования на компьютерах до графического представления отношений между явлениями. Я буду применять этот термин ограни­ченно, только к теоретизированию, в котором понятия и их отношения дают обозримую картину свойств социально­го мира и их взаимоотношений.

Итак, модель есть схематическое представление некото­рых событий, которое включает: понятия, обозначающие и высвечивающие определенные черты универсума; распо­ложение этих понятий в наглядной форме, отражающей упорядочение событий в мире; символы, характеризующие природу связей между понятиями. В социологической тео­рии обычно строят два типа моделей: «абстрактно-аналити­ческие» и «эмпирико-каузальные».

Абстрактно-аналитические модели разрабатывают сво­бодные от контекста понятия (например, понятия, относя­щиеся к производству, централизации власти, дифференци­ации и т. д.) и затем представляют их отношения в нагляд­ной форме. Такие отношения обычно выражены в категори­ях причинности, но эти причинные связи — сложные, под­разумевают изменения в характере связи (типа цепей обрат­ной связи, циклов, взаимных влияний и прочих нелиней­ных представлений о соединениях элементов).

Напротив, эмпирико-каузальные модели обычно пред­ставляют собой высказывания о корреляциях между изме­ренными переменными, упорядоченными в линейную и вре­менную последовательность. Цель — «объяснить изменчи­вость» зависимой переменной на основе ряда независимых и промежуточных переменных [11; 21]. Такие упражнения в действительности всего лишь эмпирические описания, по­тому что понятия в модели данного типа — это измеренные переменные для частного эмпирического случая. И все же, несмотря на недостаточность абстракции, подобные поня­тия часто считают «теоретическими». Следовательно, как и в случае с эмпирическими пропозициональными схемами, эти более эмпирические модели будут гораздо менее полез­ными при построении теории, чем аналитические. Подобно своим пропозициональным аналогам, каузальные модели описывают регулярность в совокупности данных, что требу­ет для настоящего объяснения более абстрактной теории.

Мой обзор различных стратегий построения социологи­ческой теории подошел к концу. Из сказанного ясно, что пригодными для аналитического теоретизирования и теоре­тизирования вообще я признаю лишь некоторые из указан­ных стратегий. Завершим обзор более отчетливой оценкой их относительных достоинств.

Относительные достоинства разных теоретических стратегий

С аналитической точки зрения теория, во-первых, долж­на быть абстрактной и не привязанной к частным особен­ностям исторического эмпирического случая. Отсюда следует, что эмпирическое моделирование и эмпирические про­позициональные схемы — это не теория, но констатация регулярностей в массиве данных, которые требуют теории, объясняющей их. Они своего рода explicandum в поисках какого-то explanans. Во-вторых, аналитическое теоретизи­рование предполагает необходимость проверки теории на фактах, и потому метатеоретические и детально разработан­ные аналитические схемы тоже не теория в подлинном смысле слова. В то время как метатеория высоко-филосо­фична и не поддается проверке, сенсибилизирующие анали­тические схемы можно использовать в качестве отправных пунктов для построения проверяемой теории. Если игнори­ровать антипозитивистские догматы их авторов, то такие схемы могут дать хорошую базу, чтобы начать концепту­ализацию основных классов переменных, могущих быть встроенными в проверяемые суждения и модели. Это воз­можно и с натуралистическими аналитическими схемами, но достигается труднее, так как они имеют тенденцию уде­лять чрезмерное внимание величию собственной архитек­тоники. Наконец, вопреки некоторым аналитическим тео­ретикам, я полагаю, что теория должна содержать нечто большее, чем абстрактные высказывания о регулярных яв­лениях: она должна обратиться к проблеме причинности, не ограничиваясь простой причинностью эмпирических мо­делей. По моему мнению, аналитические модели существен­но дополняют абстрактные суждения, выясняя сложные причинные взаимосвязи (прямые и косвенные влияния, петли обратной связи, взаимные влияния и т. д.) между понятиями в этих суждениях. Без таких моделей трудно узнать, какие процессы и механизмы задействованы в отно­шениях, которые отражены в некотором абстрактном суж­дении.

Следовательно, аналитическая теория должна быть абст­рактной. Она должна отображать общие свойства универсу­ма, быть проверяемой или способной порождать проверя­емые суждения. Такая теория не может пренебрегать при­чинностью, действующими процессами и механизмами. И потому наилучший подход к построению теории в социоло­гии — это сочетание сенсибилизирующих аналитических схем, абстрактных формальных суждений и аналитических моделей [8; 63а]. Вместе они обеспечивают наибольшую творческую синергию. И хотя разные аналитические теоре­тики склонны возносить один вид схем над другим, именно одновременное использование всех трех подходов обеспечи­вает наивысший потенциал для развития «естественной науки об обществе». В несколько идеализированной форме мои выводы наглядно представлены на рис. 1 [более подроб­ное пояснение элементов на рис. 1 см. 63; 8].

Очевидно, что можно начинать теоретизирование с по­строения сенсибилизирующих аналитических схем, кото­рые в предварительном порядке выделяют ключевые свой­ства социального универсума. Само по себе такое конструи­рование малополезно, поскольку схему нельзя проверить. Скорее ее можно использовать лишь для «интерпретации» событий. На мой взгляд, этого недостаточно: необходимо также выводить из таких схем абстрактные и проверяемые суждения и одновременно моделировать действующие про­цессы, чтобы на этой основе соединить понятия в суждении. Эти операции сами по себе, независимо от эмпирических опытов и проверок, могут потребовать пересмотра исходной «сенсибилизирующей» схемы. Сама конструкция аналити­ческой модели тоже может подтолкнуть к переосмыслению какого-то абстрактного суждения. Здесь важно то, что все три вида деятельности взаимно усиливают друг друга, и это я называю «творческой синергией».

Напротив, натуралистические аналитические схемы и метатеоретизирование имеют тенденцию к излишней фило­софичности и оторванности от практической работы в ре­альном мире. Они перерождаются в чрезмерно реифициро-ванные конструкции и либо сосредоточены на совершенстве своей архитектоники, либо одержимы схоластической страстью «разрешать» философские проблемы. И все-таки я считаю эти конструкции не совсем бесплодными, но ско­рее обретающими полезность только после того, как мы уже разработали законы и модели, в которых уверены. После этого дополнительная философская дискуссия полез­на и может стимулировать пересмотр законов и суждений. Но без этих законов и суждений аналитические схемы и метатеории превращаются в самодовлеющие философские трактаты. Связующим звеном между отдельными суждени­ями и моделями и более формальными аналитическими схемами и метатеориями служат сенсибилизирующие ана­литические схемы. Если использовать эти схемы, чтобы стимулировать формулировку суждений, и пересмотреть их в свете проверки суждений опытом, они смогут создать обогащенные эмпирической информацией предпосылки для более сложных натуралистических схем и метатеорий. В свою очередь, метатеория и натуралистические схемы, ког­да они отталкиваются от некоторой «пропозициональной» базы, могут стать источником важных догадок, стимулиру­ющих оценку существующих суждений и моделей. Однако без привязки к проверяемой теории аналитические схемы и метатеория погружаются в реифицированный мир утон­ченных философских спекуляций и споров.

На более эмпирическом уровне построения теории, суж­дения среднего ранга, т. е. в сущности, эмпирические обоб­щения, применяемые к целой содержательной области, мо­гут оказаться полезными как один из путей проверки более абстрактных теорий. Такие «теории» среднего уровня упо­рядочивают результаты исследований целых классов эмпи­рических явлений и, следовательно, обеспечивают сводный массив данных, который может пролить свет на некоторый теоретический закон или модель. Эмпирические каузаль­ные модели могут выявить действующие во времени процес­сы, чтобы соединить соответствующие переменные в теории среднего уровня или простом эмпирическом обобщении. В качестве таковых они могут помочь оценить степень прав­доподобия аналитических моделей и абстрактных сужде­ний. Но без абстрактных законов и моделей эти эмпириче­ские подходы не помогут выстроить теорию. Ибо не направ­ляемые абстрактными законами и формальными моделями, теории среднего уровня, причинные модели и эмпириче­ские обобщения создаются ad hoc, без заботы о том, способ­ствуют ли они прояснению глубинной динамики универсу­ма. Лишь иногда удается через индукцию выйти за рамки этих эмпирических форм и создать настоящую теорию, ибо в действительности построение теории идет иначе: спер­ва — теория, затем — проверка данными. Конечно, такие упорядоченные, направленные данные способствуют оценке теорий. Но когда начинают с частностей, то редко поднима­ются над ними.

Такова моя позиция и позиция большинства аналитиче­ских теоретиков. Начинай с сенсибилизирующих схем, суждений и моделей и только потом берись за формальный сбор данных или метатеоретизирование и масштабное схе-мосозидание. Хотя большинство аналитических теоретиков и согласилось бы с такого рода стратегией, но существуют заметные разногласия по содержанию аналитического тео­ретизирования.

СПОР О СОДЕРЖАНИИ АНАЛИТИЧЕСКОГО ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЯ

Содержательные споры в стане аналитических теорети­ков ведутся о том, чем должна заниматься теория. Каковы наиболее важные свойства универсума? Какие из них более «фундаментальны», какие следует изучать в первую оче­редь? Как примирить микропроцессы действия и взаимо­действия с макродинамическими процессами дифференциа­ции и интеграции больших людских совокупностей? Все это разновидности вопросов, занимающих аналитическую теорию, и, хотя они без сомнения важны, теоретики социо­логии потратили на их обсуждение слишком много време­ни. К счастью, при этом встречались и более плодотворные усилия, направленные на то, чтобы понять некоторое важ­ное свойство социального мира, развивать сенсибилизирую­щую аналитическую схему для рассмотрения важных вопросов, разработать абстрактные понятия и суждения и строить абстрактные модели действующих механизмов и процессов, внутренне связанных с этим свойством.

Я не могу дать обзор всех таких попыток построения теории. Вместо этого я намерен изложить мои собственные воззрения на основные свойства социума и образцы того типа аналитического теоретизирования, который кажется мне наиболее продуктивным. При этом я поневоле буду суммировать большую часть того, что сделано в аналитиче­ских теориях, поскольку мой подход очень эклектичен и многое заимствует от других. Но я должен предупредить читателя относительно нескольких моментов. Во-первых, я заимствую избирательно и, следовательно, не вполне спра­ведлив к тем концепциям, откуда беру идеи. Во-вторых, я весьма охотно заимствую и у тех, кто не относит себя к аналитическим теоретикам; вполне возможно, что они ока­жутся враждебно настроенными по отношению к тому роду теоретизирования, который защищаю я. С учетом этих ого­ворок приступим к делу.

Сенсибилизирующая схема анализа человеческой организации

Как упоминалось ранее, большинство натуралистиче­ских аналитических схем слишком сложны. Вдобавок они имеют тенденцию все более разрастаться, по мере того как новые измерения действительности отражаются в постоян­но развивающейся системе категорий, а новые элементы в схеме согласуются со старыми. Сенсибилизирующие анали­тические схемы также страдают этой склонностью к разбу­ханию путем добавления новых понятий и нахождения но­вых аналитических связей. Но я думаю, что, чем сложнее становятся аналитические схемы, тем меньше их полез­ность. На мой взгляд, со сложностью надо управляться на уровне суждений и моделей, а не сводной направляющей системы понятий <conceptual frame\vork>. Так, аналитиче­ская схема должна просто обозначить общие классы пере­менных, предоставив детали конкретным суждениям и мо­делям. Поэтому сенсибилизирующая схема н&рис. 2 гораздо проще многих существующих, хотя она несомненно стано­вится сложнее, когда каждый из ее элементов анализируют в деталях.

Одна из причин сложности существующих схем в том, что они пытаются сделать слишком много. Для них типич­но искать объяснения «всего и разом» [66]. Однако на ран­них этапах своего развития науки не слишком продвига­лись вперед, пытаясь достигнуть преждевременно и. всесто­ронности. Отражением этого настойчивого стремления по­строить всеобъемлющую схему стало нынешнее возрожде­ние интереса к проблеме «связи» микро- и макроуровня, или, как это часто называют, разрыва между ними [10; 39; 61]. Теперь теоретики хотят объяснить — микро- и макро­проявления — все сразу, несмотря на то что ни микропро­цессы взаимодействия между индивидами в определенных ситуациях, ни макродинамики больших скоплений людей не были адекватно концептуализированы. На мой взгляд, вся эта возня с пониманием микроосновы макропроцессов и, наоборот, [макроосновы микропроцессов] преждевре­менна. Рис. 1 предполагает сохранить разделение на мак­ро- и микросоциологию, по крайней мере, на некоторое время. Поэтому «разрыв» между микро- и макропроцесса­ми остается и, кроме как метафорически, я не предлагаю его заполнять.

Применительно к микропроцессам я вижу три группы движущих сил, имеющих решающее значение в аналитиче­ском теоретизировании: процессы «энергизирующие» или побуждающие индивидов взаимодействовать (заметим, что я не говорю «действовать», ибо этот термин получил слиш­ком большую понятийную нагрузку в социологии) [62]; процессы, действующие на индивидов в ходе взаимного приспособления их поведения друг к другу, и процессы, структурирующие цепи взаимодействия во времени и про­странстве. Как показывают стрелки на Рис. 2, эти микро­процессы взаимосвязаны, каждый класс действует как не­который параметр для других. Для макропроцессов я вижу в аналитическом теоретизировании три центральных типа динамики: процессы количественного собирания <assemb-lingprocesses>, определяющие число действующих (будь то индивиды или коллективы) и их распределение во времени и пространстве; процессы дифференциации действующих во времени и пространстве и процессы интеграции, коорди­нирующие взаимодействия действующих во времени и про­странстве.

Микродинамика

Как уже сказано, аналитическая сложность должна быть добавлена на уровне моделирования, а иногда и на уровне суждений, потому что только здесь теоретические идеи имеют шанс быть проверенными на фактах (причем все проблемы, о которых заявляют критики позитивизма, над­лежащим образом учитываются и отвергаются, по меньшей мере, в их крайней и изнуряющей разум форме). Таким образом, задача микроанализа — поточнее определить в абстрактных моделях и суждениях движущие силы трех классов переменных: мотивационных, интеракционных и структурирующих. Начнем с мотивационных процессов.

Процессы мотивации. Концептуализация «мотивов» в теоретической социологии так и не вышла пока из состоя­ния неопределенности. Трудности связаны с анализом и из­мерением того, «что движет людьми» и «заставляет их дей­ствовать». Социологи до сих пор говорят о поведении, дей­ствии и взаимодействии так, что это мешает увидеть: фак­тически речь в немалой степени идет о проблеме мотива­ции. Тем самым они затемняют анализ и мотивации, и вза­имодействия. Гораздо полезнее аналитически разделить эти явления, представив простую модель того, что «толкает», «побуждает», направляет и сообщает энергию людям, за­ставляя их взаимодействовать определенным образом. Воз­можно, эти термины нечетки, но тем не менее они передают мои общие устремления.

Во всех ситуациях взаимодействия можно найти четыре вида мотивационных процессов: процессы, поддерживающие «онтологическую безопасность» [29] или удовлетворя­ющие скрытую потребность в уменьшении безотчетной тре­воги и в достижении чувства взаимного доверия; процессы, сосредоточенные на поддержании того, что некоторые ин-теракционисты именуют «центральной концепцией Я», т. е. на подтверждение некоего центрального и основного определения человеком своего особенного типа бытия; про­цессы, относящиеся к тому, что экономисты-утилитаристы и бихевиористские теоретики обмена рассматривают как усилия индивидов, направленные на «получение выгоды» или увеличение своих материальных, символических, по­литических или психических ресурсов в ситуациях [36]; наконец, процессы, учитывающие то, что этнометодологи иногда называют «фактичностью», основанные на предпо­ложении, что мир имеет косный, объективно-фактуальный характер и соответствующий порядок [26]. Эти четыре ви­да процессов соотносятся с разными концепциями мотива­ции в психоаналитической [23], символико-интеракциони-стской [40], бихевиористско-утилитаристской [36] и этно-методологической [26] традициях. Обычно их рассматри­вали как антагонистические подходы, хотя существуют до­стойные внимания исключения (см., напр., [16; 29; 59]. На Рис. 3 представлена аналитическая модель основных взаимоотношений между названными четырьмя видами процессов.

Правая сторона Рис. 3 показывает, что всякое взаимодей­ствие мотивировано соображениями обмена. Люди хотят почувствовать, что они повысили свой ресурсный уровень в обмен на трату энергии и вложение части ресурсов. Естест­венно, характер ресурсов может меняться, но аналитиче­ские теории обмена обычно рассматривают как наиболее общие из них — власть, престиж, людское одобрение и иногда материальное благосостояние. Поэтому с точки зре­ния самых современных «обменных» подходов индивиды «побуждаемы» искать выгоду именно на основе этого рода ресурсов. Большое место в человеческом взаимодействии занимают переговоры относительно власти, престижа и одо­брения (и изредка материальных выгод). Я не буду здесь останавливаться на доводах теории обмена, поскольку они хорошо известны, но думаю, что ее основные принципы хорошо резюмируют один из мотивационных процессов.

Другой мотивационный процесс — тоже часть межлич­ностных обменов: это разговор и беседа. Я думаю, что Коллинз [17] прав, усматривая в них главный ресурс взаимодей­ствия, а не просто средство передачи или посредника. Т. е. люди «тратятся» в разговоре и беседе, надеясь получить не только власть (уступку), престиж или одобрение, но и воз­награждение в разговоре per se. Действительно, люди обго­варивают ресурсы, скрытые в беседе, так же активно, как и другие ресурсы. Из таких бесед они извлекают «смысл» и «чувство удовлетворения» или то, что Коллинз называет «эмоцией». Иными словами, люди тратят и умножают свой «эмоциональный капитал» при обменах в ходе бесед. Таким образом, разговор — не только средство передачи власти, престижа, одобрения от человека к человеку, но и самостоя­тельный «ресурс».

Однако «переговоры» относительно ресурсов, скрытых в беседах, включают нечто большее, чем обмен. Сюда входят также попытки «дополнить» и «истолковать» то, что проис­ходит во взаимодействии. Ситуация не считается «правиль­ной» без возможности пользоваться словами, невербальны­ми жестами, особенностями данной обстановки и другими ключами к более полному постижению «смысла того, о чем шел разговор» и «что происходит». Гарфинкель [26] пер­вым сделал на этом акцент: многое из того, что случается во взаимодействии, требует истолкования жестов в свете определенного контекста взаимодействия. Люди использу­ют имплицитные резервы знания и понимания для истолко­вания беседы, чтобы удобно чувствовать себя в контексте взаимодействия. И они привлекают разнообразные «народ­ные» или «этнические» методы, чтобы породить чувство взаимопонимания, чувства сходства между собой миров их опыта. Поэтому, вдобавок к осуществлению обмена ресур­сами, беседы — это и переговоры о том, «что именно проис­ходит». Когда ощущение взаимного согласия о природе си­туации нарушено (как это было очевидно в знаменитых «провоцирующих экспериментах» Гарфинкеля), индивиды усердно стараются «восстановить» чувство общности опыта, переживаний и принадлежности к одному миру. Когда ин­дивиды не могут сохранить чувство общей с другими все­ленной, их тревога растет; чувство доверия, столь необхо­димое для онтологической безопасности, подорвано, что, в свою очередь, побуждает людей заниматься перетолковы-ванием и передоговариваться по поводу результатов своих «разговорных» обменов. Неожиданное следствие таких переговоров — усиление тревожности, но если участники спо­собны использовать «этнометоды», дабы прийти к ощуще­нию, что они живут в одинаковом для всех мире фактов, тогда тревога уменьшается. И потому потребность в «фак­тичности» есть мощная мотивационная сила во взаимодей­ствии людей, как это и показывают процессы, обозначенные в нижней части Рис. 3.

Вернемся к верхней части Рис. 3, где еще одну мотивиру­ющую силу во взаимодействии составляют усилия при всех обстоятельствах сохранить представление о себе как лично­сти определенного рода. Это реализуется в первую очередь через обменные отношения, организованные вокруг власти, престижа, одобрения, а также приобретения эмоциональ­ного капитала в беседах. Следовательно, если люди почувст­вуют, что получают некую «психологическую выгоду» в своих обменах, они подтвердят и свою самооценку, кото­рую я рассматриваю как главный передаточный механизм посредничества между их «центральным Я» [41] и результа­тами обменов. Как указывают пунктирные стрелки, вторич­ный процесс в подтверждении «выгоды» — это динамика, приводящая к «ощущению фактичности». В той мере, в ка­кой достижение фактичности проблематично, индивиды не будут чувствовать, что имеют «выгоду» от взаимодействия, и потому у них будут трудности с подтверждением само­оценки и концепции Я в такой ситуации. Будь то от этого вторичного источника, либо просто от неспособности уве­личить эмоциональный капитал или вырвать уступку, одоб­рение и престиж, неудача в самоутверждении порождает тревогу, которая, в свою очередь, разъедает веру [в себя] <trust>, столь существенную для онтологической безопас­ности.

Здесь не стоит вдаваться в подробности этой модели, но важно заметить, что она представляет собой попытку свести разные аналитические традиции в более синтетическую картину мотивационной динамики. В конце этого подразде­ла я бы хотел проиллюстрировать свою общую теоретиче­скую стратегию, применив данную модель для разработки нескольких абстрактных «законов мотивации».

I. Уровень мотивационной энергии индивидов в ситуа­ции взаимодействия есть обратная функция степени, в какой индивидам не удается: (а) достичь ощущения он­тологической безопасности, (б) развить предпосылку фактичности, (в) утвердить свое центральное «Я» и (г) достичь ощущения приумножения своих ресурсов.

II. Форма, направление и интенсивность взаимодей­ствия в некоторой ситуации будет положительной функ­цией относительной значимости вышеуказанных (а),(б), (в) и (г), равно как и абсолютных уровней (а), (б), (в) и (г).

Эти два принципа устанавливают на абстрактном уровне общее направление «энергетической подзарядки» людей для осуществления взаимодействия. Очевидно, что данные суждения не конкретизируют процессы мотивации, как это сделано в модели на Рис. 3.

По-моему, эта аналитическая модель сообщает необхо­димые подробности о механизмах «насыщения энергией» (о тревожности, самооценивании, извлечении выгоды, об­щем согласии относительно контекста взаимодействия, до­кументальной интерпретации и переговорном процессе). Разумеется, я хотел бы встроить эти детали в абстрактные суждения, но тогда «законы» потеряют простоту и крат­кость, которые желательны для самых разных целей (напр., при использовании в дедуктивном исчислении). Поэто­му, как я указывал выше, происходит творческое взаимо­действие между абстрактными законами и аналитически­ми моделями. Одно без другого не вполне удовлетвори­тельно: модель слишком сложна, чтобы быть проверяемой в целом (поэтому важно ее преобразование в простые зако­ны), но простые законы не описывают сложных причинных процессов и механизмов, которые скрываются под отноше­ниями, уточненными в законе (отсюда необходимость дополнить законы абстрактными аналитическими моде­лями).

Процессы взаимодействия. Следующий элемент «сенси­билизирующей схемы» на Рис. 2 — процесс взаимо­действия как таковой. Ключевой вопрос здесь такой: что именно происходит, когда люди взаимно сигнализируют друг другу и истолковывают жесты друг друга? На Рис. 4 представлены важнейшие процессы: использование фондов имплицитного знания [58], или в моей терминологии, «фон-дообразование» <stock-making>, включающее ряд сигналь­ных процессов, а именно сценическую постановку взаимо­действия <stage-making> — [30], постановку ролей <role-ma-king) — [64], выдвижение притязаний <claim-making> — [33] и придание значения ситуации <account-making> — [26] и другое использование фондов знания или овладение фонда­ми <stock-taking>, охватывающее ряд процессов истолкова­ния, в частности принятие ситуации в расчет <account-ta-king> — [26], принятие притязаний <claim-taking> — [33], принятие [на себя] роли <role-taking> — [46] и типизацию, принятие типа <type-taking> — [58]. Я не могу детально рас­смотреть здесь эти процессы, особенно потому, что модель на Рис. 4 черпает из очень разных теоретических традиций, но все же кратко остановлюсь на каждом из них.

Джордж Герберт Мид впервые четко определил, что вза­имодействие — это «разговор жестов». Люди сигнализиру­ют о ходе своих действий (сознательно и бессознательно), делая соответствующие жесты, и одновременно истолковы­вают жесты других. В этом одновременном процессе сигна­лизации и интерпретации люди настраивают, взаимно при­спосабливают свое поведение, причем схема такой настрой­ки оказывается функцией указанных выше мотивационных процессов. Чтобы сигнализировать и истолковывать, дейст­вующие черпают из того, что Альфред Шюц называл «на­личным фондом знания», или хранилищами явных и имплицитных смыслов, концепции, процедур, правил, устано­вок и образцов понимания, постепенно приобретаемых ин­дивидами, поскольку они живут, растут и участвуют в по­стоянно существующих общественных отношениях. Что­бы сигнализировать, индивиды создают фонды, то есть чер­пают из упомянутых фондов знания, дабы подготовить или выстроить линию поведения для самих себя. Соответствен­но, чтобы истолковывать жесты других, индивиды должны овладеть фондами, то есть им приходится брать из своих фондов знания, чтобы «осмыслить» сигналы других. Этот одновременный процесс создания фондов и овладения фон­дами часто протекает имплицитно и бессознательно. Однако когда сигналы не признаются другими, когда такие сигналы нелегко истолковывать или когда мотивы онтологической безопасности, самоутверждения, прироста ресурсов и фак­тически не находят удовлетворения (см. суждение II), тогда эти процессы создания фондов и овладения фондами [зна­ния] становятся гораздо более ясно выраженными.

В средней части модели на Рис. 4 сделана попытка при­мирить ранние интуиции Мида и Шюца с тем, что иногда рассматривают как антагонистические традиции. Но эти традиции на деле не антагонистичны, ибо каждая что-то вносит в синтетическое изображение взаимодействия. По­пробуем подтвердить совместимость разных традиций, об­суждая каждый из элементов, обозначенных в средней час­ти Рис. 4.

Гофман впервые ясно показал, что взаимодействие всег­да включает «сценическую постановку». Эту идею недавно стал также развивать Гидденс [29]. Люди имеют представле­ние о «сценическом ремесле» в том смысле, что они «зна­ют», по меньшей мере имплицитно, о таких вещах, как относительное расположение действующих лиц, передви­жения вперед и назад между «авансценой» и «задником» и другие аспекты демографического пространства. Своим расположением в пространстве или передвижением в прост­ранстве люди сигнализируют другим о своих намерениях и ожиданиях. Без этой способности извлекать нужное из фондов знания и «ставить» для самих себя свое «появление -на сцене» взаимодействие было бы затруднено, поскольку индивиды не смогли бы использовать свое расположение и передвижение в пространстве, чтобы сообщить другим о своих соответствующих действиях.

Много из этих манипуляций с пространственным распо­ложением предназначено облегчить то, что Ральф Тернер назвал «постановкой роли», или оркестровкой жестов, что­бы сигнализировать, какую роль некто собирается играть в ситуации. В таких «постановках ролей» люди не полага­ются исключительно на сценическое умение. Они распола­гают фондами «ролевых концепций», которые обозначают характерные совокупности жестов и последовательности поступков, связанные с определенной линией поведения. Эти ролевые понятия можно очень тонко настроить так, например, что мы сможем различить, как исполняется не только «роль студента» вообще, но и разновидности этой роли (учебная, научная, спортивная, общественная и т. д.). Таким образом, люди располагают обширным репертуаром ролевых понятий, и из этого репертуара они пытаются соз­дать роли для самих себя, организуя подачу своих жестов. Конечно, роли, которые они готовят для себя, ограничены не только существующей социальной структурой (напри­мер, студенты не могут быть профессорами), но также их фондами самовосприятий и самоопределений. Поэтому лю­ди выбирают из своего репертуара ролей те, которые согла­суются с названными фондами. Некоторые из этих самовос­приятий вытекают из центральной концепции Я, которая мотивирует взаимодействие. Но люди располагают также фондами более периферийных и ситуационных образов са­мих себя. Например, некто может признать без большого ущерба для самооценки и без понижения морального уровня «центрального Я», что он не в ладах со спортом, и, как следствие, это лицо разработает для себя роль, которая соответствует его «образу Я», не имеющего сноровки в «иг­ровых ситуациях». Без этой способности ставить роли вза­имодействие было бы чрезмерно нервозным и требовало бы больших затрат времени, поскольку индивиды не смогли бы заранее предполагать, что их «оркестровка» жестов сиг­нализирует другим о конкретной линии поведения. Но по­скольку есть общепринятые представления о различных типах ролей, индивиды могут сигнализировать о своих на­мерениях и быть уверенными, что другие будут понимать их и впредь, без необходимости все время сигнализировать' о предлагаемой линии поведения.

Хотя в «критическом проекте» Юргена Хабермаса мно­гое мне кажется излишне идеологизированным, идеализированным и местами социологически наивным, тем не менее его обсуждение «идеального речевого акта» и «коммуника­тивного действия» [33] открывает одну из основных движу­щих сил в человеческом взаимодействии: процесс выдвиже­ния «притязаний на значимость». В процессе взаимодейст­вия индивиды выдвигают «притязания на значимость», ко­торые другие могут принимать или оспаривать. Такие при­тязания подразумевают утверждения (как правило, импли­цитные, но иногда и явные) о подлинности и искренности жестов как проявлений субъективного опыта; о действен­ности и эффективности жестов как показателей выбора средств для известной цели; и о правильности действий с точки зрения соответствующих норм. Я не разделяю идео­логической точки зрения Хабермаса, согласно которой вы­движение притязаний (и возражения, и дискурс, могущие затем последовать) якобы выражает самую суть человече­ского освобождения от форм господства. Однако я полагаю, что взаимодействие действительно включает тонкий и обычно имплицитный процесс, посредством которого каж­дая участвующая сторона «заверяет» в своей искренности, эффективности и подчинении правилам. Такие притязания связаны с «постановкой ролей», но опираются также и на общие фонды знания о нормах, на совместные представле­ния о честном поведении и на обусловленное культурой согласие относительно взаимосвязи целей и средств.

Наконец, последний сигнальный процесс связан с выдви­жением притязаний, а более непосредственно — с фондами «этнометодов», таких как «принцип etcetera», порядок сле­дования бесед, нормальные формы и другие «народные» практические приемы [15; 35], при помощи которых инди­виды имеют обыкновение создавать у себя ощущение соци­ального порядка. Поэтому сигнализирование всегда вклю­чает процесс придания значения ситуации, в ходе которого индивиды используют обыденно-народные методы или про­цедуры для убеждения других в том, что они разделяют с ними общий мир фактов. «Провоцирующие эксперименты» Гарфинкеля [25; 26] и другие использования бесед [35] ука­зывают, что такие процедуры имеют решающее значение для гладкого взаимодействия; когда эти «этнометоды» не используются либо когда их не понимают или не принима­ют, взаимодействие становится проблематичным. Таким образом, многое из того, о чем индивиды сигнализируют другим, есть попытка придать [чему-либо] в данной ситу­ации значение реальности и фактичности.

Одновременно с этими четырьмя сигнальными процесса­ми: постановкой сцены, постановкой ролей, выдвижением притязаний и приданием значения — идут ответные процес­сы истолкования сигналов, подаваемых другими. Более то­го, до известной степени люди толкуют и свои собственные сигналы, и потому взаимодействие требует рефлексивного отслеживания как своих, так и чужих жестов.

«Придание значения» идет бок о бок с «принятием в расчет», в ходе которого сигналы других, а также и собст­венные, особенно принадлежащие к фондам истолковываю­щего понимания, используются для образования набора не­явных предположений об основных чертах обстановки вза­имодействия. Т. е. действующие толкуют определенные классы сигналов (это и есть «народные» методы), чтобы «заполнить пробелы», «придать смысл» тому, что делают другие, а также чтобы почувствовать себя (возможно, в какой-то мере иллюзорно) в одном социальном пространст­ве с другими.

С таким «этнометодизированием» (если позволительно изобретать еще одно слово в области, и так переполненной лингвистическими нововведениями) связана другая сторона выдвижения притязаний, по Хабермасу: «понимание при­тязаний». «Притязания» других (и самого исходного дейст­вователя) на искренность, нормативную правильность и эффективность отношения средств к целям истолковыва­ются в свете накопленных запасов нормативных предста­влений, культурно одобряемой формулы «средства—цели» и стиля удостоверения притязаний. Такое истолковыва-ние может вести к принятию притязаний или повлечь «воз­ражения» какому-то одному или всем трем типам притя­заний. Если случается последнее, тогда подается сигнал о контрпритязаниях и взаимодействие будет циркулиро­вать вокруг процессов выдвижения и принятия притяза­ний до тех пор, пока притязания на значимость всех участ­ников не будут одобрены (или же пока некий набор притя­заний не будет просто навязан другим благодаря способ­ности принуждать или возможности контролировать ре-сурсы).

Третий процесс истолкования Мид впервые концепту-влизировал как «принятие [насебя] роли» и «принятия [на себя] роли» другого, а Шюц назвал «взаимностью перс­пектив». Жесты или сигналы других людей используются, чтобы поставить себя в положение другого или усвоить се­бе его особенную точку зрения. Такое «принятие роли» име­ет несколько уровней. Первый — это нечто противополож­ное «постановке роли»; запасы ролевых концепций исполь­зуются, чтобы определить, какую роль играют другие. Вто­рой, более глубокий уровень — это использование фондов согласованных представлений о том, как обычно действуют люди в разного вида ситуациях, когда пытаются реконстру­ировать глубинные характеристики, необходимые для по­нимания того, почему данное лицо ведет себя определенным образом. Вместе оба названных уровня «понимания роли» индивидами могут обеспечить правильный взгляд на веро­ятные способы и направления поведения других людей.

Иногда взаимодействие включает то, что Шюц называл «типизацией», или взаимодействием в категориях «идеаль­ных типов». Ибо многие взаимодействия подразумевают сперва представление других в стереотипных категориях и затем обращение с ними как с нелицами или чем-то иде­альным. Тем самым «принятие роли» может незаметно пе­рейти в «принятие типа», когда ситуация не требует особо чувствительных и тонко настроенных истолкований моти­вов, эмоций и установок других. Если «принятие типа» — реальный процесс, то другие истолковательные процессы (принятие роли, принятие притязаний и принятие в расчет ситуации) сходят на нет, ибо они в сущности уже «запро­граммированы» в фондах стереотипных ролей и категорий, используемых для типизации.

Итак, я рассматриваю взаимодействие как двойственный процесс одновременного сигнализирования и истолкования, питаемый запасами знания, приобретенного индивидами. В различных теоретических подходах выделялись разные аспекты этого основного процесса, но ни один не описывает динамики взаимодействия с достаточной полнотой. В моде­ли на рис. 4 сделана попытка объединить упомянутые под­ходы в один, рассматривающий процессы сигнализирова­ния и истолкования как взаимосвязанные. Чтобы завер­шить этот синтез разных подходов к процессу взаимодейст­вия в аналитической теории, переформулируем ключевые элементы нашей модели в несколько «законов взаимодей­ствия».

III. Степень взаимодействия между индивидами в неко­торой ситуации есть совместная и положительная функ­ция их соответствующих уровней (а) сигнализирования я (б) истолкования.

(а) Уровень сигнализирования есть совместная и поло­жительная функция уровня сценической постановки, по­становки ролей, выдвижения притязаний и придания значения.

б) Уровень истолкования есть совместная и положи­тельная функция степени принятия в расчет, принятия притязаний, принятия ролей и принятие типа.

IV. Степень взаимного приспособления и сотрудниче­ства между индивидами в ситуации взаимодействия есть положительная функция степени, в какой они владеют общими фондами знания и пользуются ими в своем сиг­нализировании и истолковании.

Процессы структурирования. Большая часть любого взаимодействия протекает в рамках существующей струк­туры, созданной и поддерживаемой предыдущими взаимо­действиями. Такие структуры лучше всего рассматривать как ограничивающие параметры [12а], поскольку они обо­значают пределы «сценической деятельности» индивидов, помещая их в реальное физическое пространство; ограничи­вают виды возможных процессов утверждения значимости притязаний и возражений; обеспечивают контекстуальную основу для учета всех видов деятельности, которые позволя­ют людям развивать чувство реальности; диктуют возмож­ные виды постановки ролей; дают наметки для понимания ролей; организуют людей и виды их деятельности в направ­лениях, которые поощряют (или тормозят) взаимную типи­зацию.

И все же, так как индивиды проявляют отчетливое моти-вационное своеобразие и так как существующие структуры задают лишь некоторые параметры для процессов инсцени­рования, утверждения значимости взаимных притязаний, постановки ролей и типизации, то всегда остается извест­ный потенциал для перестройки, переструктурирования ситуаций. Но основные процессы, участвующие в такой перестройке, — те же, что служат поддержанию существу­ющей структуры, и потому мы можем пользоваться одина­ковыми моделями и суждениями, чтобы понять как структурирование, так и переструктурирование. На Рис. 5 я пред­ставляю мои взгляды на динамику этих процессов.

Сначала я обрисую свое понимание того, что такое «стру­ктура». Во-первых, это процесс, а не вещь. Если воспользо­ваться модными теперь терминами, структура «производит­ся» и «воспроизводится» индивидами во взаимодействии. Во-вторых, структура указывает на упорядочение взаимо­действий во времени и пространстве [16; 28; 29]. Временное измерение может обозначить процессы, которые упорядочи­вают взаимодействия для некоторого конкретного множест­ва индивидов, но гораздо важнее организация взаимодейст­вий для последовательных множеств <sucsessive sets> ин­дивидов, которые, проходя сквозь существующие структур­ные параметры, воспроизводят эти параметры. В-третьих, такое воспроизводство структуры обусловлено, как это ак­центировано понятиями на правой стороне Рис. 5, способ­ностью индивидов во взаимодействии «регионализиро-вать», «рутинизировать», «нормативизировать», «ритуали-зировать» и «категоризировать» свои совместные действия. Проанализируем теперь эти пять процессов более подробно.

Когда индивиды занимаются «сценической постанов­кой» (см. Рис. 4), они обговаривают использование про­странства. Они решают такие вопросы: какую территорию кто занимает; кто, куда и как часто может передвигаться; кто может входить в данное пространство и оставаться в нем, и тому подобные проблемы демографии и экологии взаимодействия. Если действователи смогут достичь согла­сия по таким вопросам, они «регионализируют» свое вза­имодействие в том смысле, что их пространственное распо­ложение и мобильность начинают следовать определенно­му образцу. «Переговоры» по использованию пространст­ва, безусловно, облегчаются, когда имеются вещественные опоры в виде улиц, коридоров, строений, кабинетов и слу­жебных зданий, что сразу сужает круг переговоров. Равно важны, однако, и нормативные соглашения относительно того, что «значат» для индивидов эти опоры, а также другие межличностные сигналы. Т. е. регионализация подразу­мевает правила, соглашения и представления о том, кто какое пространство может занимать, кто может удерживать «желаемое» пространство и кто может передвигаться в про­странстве (вот почему на Рис. 5 стрелка идет от «нормати-визации» к «регионализации»). Другая важная сила, кото­рая связана с нормативизацией, но является также независимым и самостоятельным фактором, — это рутинизация. Регионализация деятельности во многом облегчается, ког­да совместные действия рутинизированы: индивиды дела­ют приблизительно одно и то же (движения, жесты, раз­говоры и т. д.) в одно время и в одном пространстве. И на­оборот, рутинизации и нормативизации способствует регио-нализация. Следовательно, между этими процессами имеет­ся взаимная обратная связь. Установившиеся регулярные процедуры облегчают упорядочение пространства, но раз упорядочение произошло, эти рутинные практики стано­вится нетрудно поддерживать (разумеется, если простран­ственный порядок рушится, то же происходит и с рутинны­ми процессами).

На Рис. 5 видно, что создание норм, или «нормативиза-ция», как я это называю, оказывается критической точкой в процессе структурирования. К сожалению, понятие «нор­мы» стало немодным в социологической теории, главным образом, из-за его ассоциаций с функционализмом. Я пред­лагаю сохранить это понятие, но использовать его за рам­ками простых положений типа: для «каждой статусной позиции имеются обслуживающие ее нормы» или «роли суть узаконения нормативных ожиданий». Оба эти положе­ния иногда верны, но все же они — больше особый случай нормативного взаимодействия, чем общее правило. Рис. 5 показывает, что я рассматриваю нормы как процесс, возни­кающий в связи с проблемами утверждения значимости притязаний, учета ситуации и принятия ролей. Когда люди «переговариваются» о том, что считать правильным, долж­ным и эффективным (процесс утверждения значимости), когда они переговариваются о процедурах истолкования или «этнометодах», нужных для возникновения у них чув­ства общей реальности (учитывание ситуации), и когда они пытаются поставить себя на место других и перенять их «перспективы» (принятие роли), — они действительно разрабатывают некие имплицитные, временно обязыва­ющие «соглашения» о том, как им следует взаимодейство­вать и приспосабливать свое поведение друг к другу. Если бы люди не умели этого делать, взаимодействие было бы слишком трудным, ибо тогда мы бы постоянно и непра­вильно спорили о надлежащем поведении. Регионализа­ция, рутинизация и ритуализация (последнее понятие обо­значает стереотипные последовательности «жестов» в среде участников взаимодействия) помогают развитию этих имплицитных соглашений. Такие нормы становятся частью общих фондов знания и используются в соответствующих контекстах. И в самом деле, многое в принятии ролей, в учете ситуации и в утверждении значимости взаимных при­тязаний вертится вокруг усилий людей растолковать [друг другу] в конкретной ситуации, какие именно нормы бе­рутся из запасов знания.

Привычные, регулярные и неизменные процедуры («ру­тины») также составляют важную часть в процессе структу­рирования. Если какие-то множества действователей участ­вуют в более или менее одинаковых последовательностях поведенческих актов во времени и пространстве, тогда орга­низация взаимодействия сильно облегчена. И наоборот, на рутинные процессы влияют другие структурирующие про­цессы — регионализации, нормативизации, ритуализации и категоризации. Когда разные виды деятельности упорядо­чены в пространстве, легче устанавливать рутинную прак­тику. Если существуют соглашения по нормам, тогда уско­ряется формирование рутинных процессов. Если к тому же взаимодействие может быть ритуализовано, так что кон­такты между людьми включают стереотипные последова­тельности жестов, тогда рутинные процессы можно поддер­живать без большой «межличной работы» (т. е. без активно­го и осознанного сигнализирования и истолкования). А ког­да действователи имеют возможность успешно «категоризи-ровать» друг друга в качестве безличных объектов и тем самым взаимодействовать без больших усилий при сигнали­зировании и истолковании, тогда легче закреплять и под­держивать рутинные процессы.

Еще один существенный элемент в структурировании — ритуалы. Ибо если действователи могут начинать, поддер­живать и заканчивать взаимодействие в разных ситуациях стереотипными разговорами и жестикуляцией, взаимодей­ствие будет протекать глаже и упорядочиваться быстрее. Какие именно ритуалы исполнять, как их исполнять и ког­да — все это нормативно определено. Но ритуалы — также и результат рутинизации и категоризации. Если действова­тели способны представить друг друга в простых категори­ях, тогда их взаимодействие будет ритуализовано (включая предсказуемое начало и прекращение жестов) в некоей ти­пичной форме беседы и жестикуляции между началом и окончанием ритуальных действий. Аналогично рутинные виды деятельности способствуют формированию ритуалов, ибо, стремясь подкрепить свои установившиеся рутинные практики, индивиды пытаются ритуализировать взаимо­действие, чтобы удержать его от вторжения (путем навязы­вания сознательной «межличной работы») в свою привыч­ную рутину. Но, возможно, наиболее важно то, что ритуалы связаны с расстановкой ролей, когда индивиды торгуются за соответствующие роли для себя, и, если они смогут дого­вориться о взаимодополняющих ролях, тогда они смогут многое ритуализовать в их взаимодействии. Это особенно вероятно в случае, когда соотносящиеся роли неравны с точки зрения власти [16].

Последний из рассматриваемых основных структуриру­ющих процессов — категоризация, плод переговоров людей о том, как взаимно типизировать друг друга и свои отноше­ния. Этому процессу категоризации друг друга и любого отношения помогают успешная постановка ролей и рути-низация, а также и ритуализация данного отношения. Ка­тегоризация помогает индивидам трактовать друг друга как безличные объекты и экономить время и энергию, потреб­ные при тонко настроенных и избирательных процессах сигнализации и интеграции. Таким образом, их взаимодей­ствие сможет гладко протекать во времени (при повторных контактах) и в пространстве (без повторных переговоров о том, кто где должен быть).

Я не могу углубляться здесь во все тонкости этих пяти процессов, но стрелки на Рис. 5 показывают, в каком на­правлении я развил бы более подробный анализ. Поскольку люди взаимно подают сигналы и создают интерпретации, они вовлекаются в процессы инсценирования, утверждения значимости, учитывания, принятия роли, постановки роли и типизации, которые, соответственно, подразумевают пе­реговоры касательно пространства, притязаний на значи­мость, процедур истолкования, взаимности перспектив, со­ответствующих ролей и взаимных типизации. Из этих про­цессов вырастают структурирующие процессы регионализа-ции, рутинизации, нормативизации, ритуализации и кате­горизации, которые организуют взаимодействие во времени и пространстве. В свою очередь, эти структурирующие про­цессы служат структурными параметрами, которые удер­живают в определенных пределах интерактивные процессы инсценирования, утверждения значимости, учитывания, принятия роли, постановки роли и типизации. Таково в общих чертах видение процесса структурирования, который охватывает значительную часть аналитико-теоретиче-ской работы по истолкованию «социальной структуры» на уровне микровзаимодействий. Завершим этот обзор форму­лировкой нескольких «законов структурирования».

V. Степень структурирования взаимодействий есть по­ложительная и аддитивная функция степени, в какой это взаимодействие может быть (а) регионализировано, (б) рутинизировано, (в) нормативизировано, (г) ритуа-лизировано и (д) катетеризировано.

(а) Степень регионализации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды способны успешно договориться об ис­пользовании пространства и рутинизировать, а так­же нормативизировать свою совместную деятель­ность.

(б) Степень рутинизации взаимодействия есть положи­тельная и аддитивная функция степени, в какой ин­дивиды способны нормативизировать, регионализи-ровать, ритуализовать и категоризировать свою сов­местную деятельность.

(в) Степень нормативизации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды могут успешно договариваться о притяза­ниях на значимость, процедурах истолкования и взаимности перспектив, а также регионализиро-вать, рутинизировать и ритуализировать свою совме­стную деятельность.

(г) Степень ритуализации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды могут успешно договариваться о взаимно­сти перспектив, равно как и о взаимодополнитель­ности ролей, и нормативизировать, рутинизировать и категоризировать свою совме-стную деятельность.

(д) Степень категоризации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды могут успешно договариваться о взаимных типизациях и взаимодополнительности ролей, а так­же ритуализировать и рутинизировать свою совмест­ную деятельность.

Этим завершается мой обзор разработок по микродина-Мике в аналитической теории. Очевидно, что я заимствовал идеи у ученых, которые возражали бы против зачисления в стан аналитических теоретиков, но в той степени, в какой аналитическая теория обращается к проблеме микропроцес­сов (Рис. 3,4 и 5), она схватывает устремления этого теоре­тизирования. То же справедливо и в отношении суждений I—V. За некоторым заметным исключениям (см., напр.: [16; 17; 29; 65]) — представители аналитического теоре­тизирования сосредоточились на макродинамике, предпо­читая рассматривать взаимодействие как некую данность, как случайные процессы (см., напр.: [45]) или как расчет [12]. Перейдем теперь к этому макроподходу.

Макродинамика

В социологическом теоретизировании нет ясности по поводу того, что конституирует «макрореальность». Неко­торые макросоциологи сводят все к анализу структурных свойств, независимых от процессов, идущих среди индиви­дов (см., напр.: [12; 44]). Другие смотрят на макросоциоло­гию как на анализ различных способов соединения микро­единиц, ведущего к возникновению крупных организаци­онных и социетальных [т. е. проходящих в масштабах всего общества] процессов (см., напр., [16; 17]). Критики обычно воспринимают весь макроанализ как реификацию или ги-постазирование [39]. И все-таки, несмотря на разные виды критики и явную понятийную неразбериху по вопросу о микробазисе социальной структуры, трудно отрицать про­стой факт общественной жизни: человеческие популяции растут, образуют большие по численности объединения и сложные социальные формы, которые распространяются на обширные географические регионы и существуют дли­тельные исторические периоды. Утверждать, как делают многие, что такие формы можно анализировать исключи­тельно на основе составляющих их действий и взаимодей­ствий индивидов, было бы ошибкой. Такие редукционист-ские подходы порождают концептуальную анархию, по­скольку так никогда не увидишь «леса за деревьями» или даже деревьев за отдельными ветками.

Конечно, нет сомнений, что макропроцессы включают взаимодействия среди индивидов, но зачастую разумнее вывести эту посылку за пределы анализа. Ибо точно так же, как для решения большинства аналитических задач при изучении многочисленных свойств взаимодействия по­лезно игнорировать физиологию дыхания и кровобращения, во многих случаях разумно пренебречь индивидами, индивидуальными актами и индивидуальными взаимодей­ствиями. Естественно, конкретное знание того, что делают люди при регионализации, рутинизации, нормативизации, ритуализации и категоризации своих взаимодействий (см. Рис. 5), может послужить полезным дополнением к макро­анализу. Но такое изыскание не может заменить чистый макроанализ, занимающийся процессами, благодаря кото­рым все больше действующих собираются вместе, диффе­ренцируются и интегрируются (см. Рис. 2). Такова моя по­зиция и позиция большинства аналитических теоретиков (см. [61]).

Рис. 6 дает представление о моих взглядах на основопо­лагающие макродинамические процессы человеческой орга­низации. Я разбил их, согласно Рис. 2, на три группы: процессы скопления <assemblage>, или приращения инди­видов и их производительных способностей в пространст­ве; процессы дифференциации, или увеличения числа раз­личных подъединиц и культурных символов среди возрос­шего населения и процессы интеграции, или увеличения степени координации отношений между подъединицами некоторой возросшей человеческой популяции. Но в отли­чие от моего анализа микропроцессов я не даю трех отдель­ных моделей этих макропроцессов. Я создал одну составную модель, которую можно разбить на части и развить более детально. Я планирую предпринять такой анализ в ближай­шем будущем, но для целей этой статьи модель представле­на в упрощенной форме.

а) Процессы приращения. Прежние теоретики социоло­гии, особенно Герберт Спенсер [60] и Эмиль Дюркгейм [1], хорошо понимали эту динамику. Они сознавали, что рост населения (популяции), его концентрации в ограниченном пространстве и способы его производства взаимозависимы. Характер этой взаимозависимости показан направлением стрелок на Рис. 6: рост размеров популяции и производст­во взаимно усиливают друг друга с каждым циклом обрат­ной связи и с каждым увеличением показателей другого фактора, особенно когда показатели наличия материаль­ных, организационных и технологических ресурсов высо­ки; концентрация связана с ростом размеров популяции и Уровнями производства, и, хотя между этими силами имеет­ся некоторая обратная связь, она вторична и не указана в данной упрощенной версии нашей модели.

В свою очередь каждый из этих трех процессов связан с другими силами, перечисленными в левой части Рис. 6. Концентрация населения зависит от доступного ему про­странства и способа актуальной организации такого про­странства (а также и от существующих образцов социаль­ной организации подгрупп: см. стрелку наверху Рис. 6). Рост размеров человеческих объединений связан с результирующим показателем иммиграции в данную популяцию, местным коэффициентом естественного прироста населения (расширенного воспроизводства) и внешними актами присоединения (т. е. слияниями, завоеваниями, союзами и т. д.). Производство связано с уровнем соответствующих ресурсов, главным образом материальных, организационных, технологических и политических (см. стрелку обратной связи внизу Рис. 6). Суммируем эти процессы в виде нижеследующей простой совокупности «законов приращения».

 

VI. Уровень приращения для популяции есть мультипликативная функция ее (а ) размера и скорости роста, (б) степени экологической концентрации и (в) уровня производства (явная тавтология, устраняемая ниже).

(а) Размер и скорость роста популяции есть аддитивная и положительная функция внешнего притока [ресурсов], внутреннего прироста, внешнего присоединения и уровня производства.

(б) Степень концентрации популяции есть положительная и аддитивная функция ее размера и скоростироста, уровня производства, способности организовать пространство, количества и разнообразия ее подгрупп и одновременно — обратная функция размеров доступного для нее пространства.(в) Уровень производства для популяции есть положи­тельная мультипликативная функция ее размера и скорости роста, уровня материальных, организаци­онных и технологических ресурсов, а также способ­ности мобилизовывать власть.

б) Процессы дифференциации. Увеличение концентра­ции, скорости роста размеров популяции и производства поднимают уровень конкуренции за ресурсы среди социаль­ных подразделений. Такая конкуренция, как подчеркива­ли Спенсер и Дюркгейм, стимулирует процесс дифферен­циации среди индивидов и организационных подразделений в данной человеческой популяции. Эта дифференциа­ция — результат двух взаимоусиливающих друг друга цик­лов: один сводится к процессам конкуренции, специализа­ции, обмена и развития отличительных качеств <attributes> или тому, что я называю «атрибутизацией», а другой— к процессам конкуренции, обмена, власти и контроля над ресурсами. В свою очередь эти два цикла порождают три взаимосвязанных формы дифференциации: подгруппы или разнородность (гетерогенность), подкультуры или симво­лическое разнообразие; иерархии или неравенства [12а]. Но прежде чем анализировать эти основные формы диффе­ренциации, вернемся к взаимоусиливающим циклам, по­рождающим их.

Конкуренция и обмен взаимосвязаны. Конкуренция бу­дет все время порождать обменные отношения среди диффе­ренцированных действователей, и, наоборот, обменные от­ношения будут, по крайней мере на первых порах, увеличи­вать уровень конкуренции [12]. И обмен, и конкуренция порождают специализацию видов деятельности [1; 60], по­скольку некоторые участники могут «переиграть» других и тем ускорить дифференциацию видов деятельности и поскольку обменные отношения побуждают действователей специализироваться в снабжении друг друга разными ре­сурсами [22]. Конкуренция, обмен и специализация — все действует в направлении формирования отличительных ат­рибутов (ресурсных потенциалов, видов деятельности, сим­волов и других параметров) среди действующих [12а]. Бо­лее того, процессы накопления [ресурсов] внешнего присо­единения также могут работать на увеличение отличий среди действующих субъектов, поскольку новые члены по­пуляции могут приходить из очень разных систем (см. стрелку наверху Рис. 6). В свою очередь, эти различия спо­собствуют обмену различными ресурсами, конкуренции и специализации.

Взаимоусиливающие результаты конкуренции, обмена, мобилизации власти и контроля над ресурсами закрепля­ют и интенсифицируют этот цикл. Конкуренция и обмен всегда влекут за собой попытки мобилизовать власть [12]. Такая мобилизация увеличивает, по меньшей мере на вре­мя, конкуренцию и обмен. Опираясь на эту систему положи­тельной обратной связи, некоторые действователи имеют возможность использовать власть, чтобы контролировать те ресурсы (символические, материальные, организационные и т. д.), которые будут увеличивать их власть, их спо­собность вступать в обмен и их конкурентоспособность. И существующие формы политической централизации рабо­тают, как показывает стрелка внизу (Рис. 6), на увеличение как мобилизации власти, так и контроля над ресурсами. В свою очередь эти процессы мобилизации и контроля подни­мают уровень специализации и развивают отличительные атрибуты, ибо они ускоряют (до известной степени) конку­ренцию и поощряют обмен.

Многие из этих взаимных причинных эффектов в наших двух циклах представляют собой либо нелинейные, либо ступенчатые логические s-функции. То есть они до какого-то момента увеличивают свои значения, а затем увеличение прекращается или наступает спад. Такая модель отношений отчасти объясняется тем, что процессы, присущие этим циклам, самопреобразуются. Например, обмен увеличивает конкуренцию, но раз была мобилизована власть и установ­лен соответствующий контроль над ресурсами, обмен, ско­рее всего, станет «институционализированным» [12] и сба­лансированным [22], тем самым уменьшая конкуренцию. Другой пример: конкуренция увеличивает мобилизацию власти и в результате — контроль над ресурсами, но раз уж они возросли, эта власть и контроль могут быть исполь­зованы, чтобы подавить конкуренцию, по меньшей мере, на время. Эти примеры показывают, что существует мно­жество подпроцессов, кроме тех, что изображены на Рис. 6. Их тоже можно включить в модель при более тонком ана­лизе, но для моих целей здесь достаточно лишь упомянуть о них.

Эти два цикла определяют три основных вида дифферен­циации: формирование подгруппе высокой внутренней со­лидарностью и с плотной (относительно других подгрупп) сетевой структурой; формирование различающихся суб­культур, у которых фонды знания и репертуары символов различны, а отличительность есть и причина, и следствие формирования подгрупп; формирование иерархий, различа­ющихся по соответствующим долям материальных, полити­ческих и культурных ресурсов, которыми владеют разные действователи, и по пределам, в каких «совпадают» [19; 20], «коррелируют» [43] или «консолидируются» [12а] вза­имозависимости при распределении ресурсов. Поэтому сте­пень дифференциации популяции определяется исходя из количества подгрупп, субкультур и иерархий, и чем больше дифференциация, тем сложнее проблемы координации или интеграции для такой популяции. Прежде чем перейти к третьей группе макропроцессов, подытожим эти рассуж­дения в виде нескольких «законов дифференциации».

VII. Уровень дифференциации в некоторой человече­ской совокупности есть положительная и мультиплика­тивная функция количества (а) подгрупп, (б) субкуль­тур и (в) иерархий, различимых в этой совокупности (опять явная тавтология, которая устраняется ниже).

(а ) Количество подгрупп в популяции есть нелинейная и мультипликативная функция уровня обмена, кон­куренции, специализации и атрибутизации среди членов этой популяции и одновременно положитель­ная функция числа субкультур в ней и скорости внеш­него притока и встраивания в нее.

(б) Количество субкультур в популяции есть некоторая аддитивная и s-образная функция уровня конкурен­ции, обмена, специализации, атрибутизации, моби­лизации власти и контроля над ресурсами и одновре­менно положительная функция формирования под­групп и иерархий.

(в) Количество иерархий в популяции есть обратная функция мобилизации власти и контроля над ресур­сами и положительная функция конкуренции, об­мена и формирования субкультур, причем степень консолидации иерархий является положительной функцией мобилизации власти и контроля над ре­сурсами и отрицательной функцией конкуренции и обмена.

в) Процессы интеграции. Понятие «интеграции» в об­щем-то туманное, если не оценочное (в смысле, интегра­ция — это «хорошо», а неудовлетворительная интегра­ция — «плохо»), но все же оно полезно как этикетка для нескольких взаимосвязанных процессов. Для меня интегра­ция — это понятие, которое включает три отдельных изме­рения: степень координации социальных единиц; степень их символической унификации и степень противостояния и конфликта между ними.

С этой точки зрения ключевой теоретический вопрос таков: какие условия обеспечивают или тормозят координа­цию, символическую унификацию и противостояние-кон­фликт? В общих чертах ясно, конечно, что существование подгрупп, субкультур и иерархий само по себе увеличивает проблемы соответственно структурной координации, симво­лической унификации и конфликтного противостояния. Следовательно, проблемы интеграции разнообразно диффе­ренцированных единиц имманентны процессу дифференци­ации. Существование таких проблем вызывает к жизни разные силы «избирательного давления», но, как докумен­тально показывает история любого общества, организации, местной общины или иной социальной «макроединицы», наличие такого давления не гарантирует отбора подлинно интегрирующих процессов. В самом деле, при достаточно длительной работе все формы организации дезинтегриру­ются. Тем не менее в большинстве макроаналитических теорий главная ставка сделана на отбор структурных и культурных форм, которые решают в разной степени проб­лемы структурной координации, символической унифика­ции и конфликтного противостояния.

Справа на Рис. 6 я изобразил ключевые процессы инте­грации. Формирование подгрупп и субкультур порождает проблемы координации, которые, в свою очередь, способст­вуют включению в структуру (подъединиц внутрь все более обширных единиц) (подробнее см. [67]) и структурной вза­имозависимости (совмещенному членству в разных подгруп­пах и функциональным зависимостям). Формирование суб­культур и подгрупп ставит также проблему [1] унификации популяции с помощью «общего» и «коллективного созна­ния», или, более универсально, «общих символов» (язык, верования, нормы, фонды знания и т. д.). Создание иерар­хий обостряет эти проблемы. И, наоборот, проблемы уни­фикации могут также повышать избирательное давление в пользу формирования структур, решающих проблемы координации и противостояния, которые связаны с сущест­вованием иерархий и подгрупп.

Чистый итог этих проблем символической унификации сводится к возникновению избирательно направленного давления в пользу символического обобщения или развития абстрактных и высокообобщенных систем символов (ценно­стей, верований, лингвистических кодов, запасов знания), которые способны пополнить символическое разнообразие подгрупп, подкультур и иерархий. Дюркгейм считал этот процесс «ослаблением коллективного сознания» и беспоко­ился об анемических последствиях высокоабстрактных культурных кодов и правил поведения, тогда как Парсонс  [6; 51] называл это «ценностным обобщением» и рассматри­вал его как «интегрирующий» процесс, открывающий путь для дальнейшей социальной дифференциации. Оба они пра­вы в определенном смысле: если обобщенные культурные коды не совместимы, не имеют определенных очертаний, оторваны или не согласуемы с особенными культурными кодами классов, подкультур или подгрупп, тогда они толь­ко отягощают проблемы унификации, но если они совмес­тимы и способны выполнять руководящую роль по отноше­нию к частным кодам, тогда они продвигают интеграцию подгрупп, классов и подкультур. Следовательно, как и по­казывают встречно направленные стрелки на Рис. 6, сим­волическое обобщение может оказаться обоюдоострым ору­жием: оно важно для интеграции дифференцированных систем, но часто неадекватно этой задаче и временами отя­гощает не только проблемы унификации, но также и проб­лемы координации и конфликтного противостояния.

Как подчеркивают все версии теории конфликта, иерар­хии среди социальных единиц, особенно консолидирован­ные, взаимозависимые или наложенные друг на друга, по­рождают проблемы противостояния. Такое противостояние может усилиться, когда почти нет обобщенных символов, но иерархии также порождают тягу к политической цент­рализации в любом из двух направлений. Во-первых, когда существующие элиты стремятся к политической централи­зации, чтобы контролировать оппозицию. Во-вторых, если они не добиваются успеха и терпят поражение в конфликте, то новая элита будет централизовать власть, чтобы утвер­дить свое положение и подавить остатки старой иерархии. Как правило, новая элита апеллирует к обобщенным симво­лам (т. е. идеологиям, ценностям, верованиям), чтобы леги-тимизировать эти усилия, и, если удается, она облегчает себе централизацию власти, создавая легитимный автори­тет. Но, как указывает длинная стрелка обратной связи внизу Рис. 6, эти процессы приводят в движение те самые силы, которые порождают противостояние. И, как показы­вают стрелки справа на Рис. 6, централизованная власть не только подавляет на некоторое время оппозицию, она также важна для включения в структуру и становления взаимозависимости, поскольку эти процессы требуют регу­ляции и контроля в категориях власти и/или авторитета [57]. В самом деле, существование включенности и взаимо­зависимости, так же как и обобщенных символов, способствует политической централизации. Как проясняет стрелка обратной связи наверху (Рис. 6), политически регулируемые включение и взаимозависимость облегчают дальнейшую специализацию видов деятельности. Этот рост специализа­ции запускает динамические процессы, ведущие к эскала­ции проблем символической унификации и координации, которые ведут к большей политической централизации. А она в конечном счете породит оппозицию (это демонстри­рует стрелка обратной связи внизу на Рис. 6) (подробнее см. [38]).

Итак, динамике интеграции внутренне присущи силы, которые увеличивают дифференциацию и трудности инте­грации. Во всех системах в какой-то момент их истории эти проблемы обострялись настолько, что социальный поря­док рушился — и воссоздавался уже в другой форме. Тако­вы, я полагаю, главные выводы из причинно-следственных связей, циклов и петель обратной связи, изображенных на Рис. 6. Завершим этот беглый обзор формулировкой не­скольких «законов интеграции».

VIII. Чем больше степень дифференциации популяции на подгруппы, субкультуры и консолидированные иерар­хии, тем сложнее проблемы структурной координации и конфликтного противостояния в этой популяции.

IX. Чем сложнее проблемы координации, унификации и противостояния в популяции, тем сильнее избиратель­ные давления в пользу структурного включения и вза­имозависимости, символического обобщения и политиче­ской централизации в этой популяции.

X. Чем больше интегрирована популяция благодаря по­литической централизации, обобщенным символам и установившимся образцам взаимозависимости-включе­ния, тем более вероятно, что популяция должна увели­чить степень своей дифференциации и, следовательно, обострить проблемы координации, унификации и про­тивостояния.

АНАЛИТИЧЕСКОЕ ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЕ: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Главная проблема аналитического теоретизирования за­ключается в том, что оно существует во враждебном интеллектуальном окружении. Большинство социальных теоре­тиков не приняло бы моих посылок с первой же страницы этой статьи. Большинство этих теоретиков не согласилось бы, что существуют общие, вневременные и универсальные свойства социальной организации; и опять же большинство не признало бы целью теории выделение этих свойств и развитие абстрактных законов и моделей их действия. В социологической теории, на мой взгляд, слишком много скептицизма, историцизма, релятивизма и солипсизма, вследствие чего теория, как правило, занимается обсужде­нием разных тем и персоналий, а не проблемами оператив­ной динамики социального мира.

В этом очерке я предлагаю вернуться к первоначальному представлению Огюста Конта о социологии как науке. За­щищая данный тезис, я наметил общую стратегию: строить гибкие, сенсибилизирующие аналитические схемы, абст­рактные законы и абстрактные аналитические модели, ис­пользовать каждую их этих трех аналитических стратегий как корректировку к двум другим; затем испытывать абст­рактные суждения на их правдоподобие. Я проиллюстри­ровал эту стратегию, представив мои собственные взгляды на процессы микровзаимодействий и на макроструктурные процессы. Эти идеи носят лишь предварительный и времен­ный характер. Они изложены бегло и в общих чертах. Даже при этом условии мой подход эклектичен и соединяет очень разные научные разработки, и, следовательно, модели и суждения в этой статье представляют на момент ее написа­ния схематический итог аналитического теоретизирования в современной социологии. Наилучшие перспективы для социологии заключаются, по-моему, в дальнейшем разви­тии такого рода аналитической теории.

ЛИТЕРАТУРА

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. Пер. с фр. М.: Наука, 1991.

Дюркгейм Э. Метод социологии //Дюркгейм Э. О разделении обще­ственного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1991.

Конт О. Курс положительной философии. СПб.: Посредник, 1899— 1900, т. 1.

Кун Т. Структура научных революций. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1975.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. 2-е изд. М., 1955. Т. 4. С. 419-^159.

Парсонс Т. Система современных обществ. М.: Аспект Пресс, 1997.

Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. Пер. с анг. М.: Прогресс, 1983.

Тернер Дж. Структура социологической теории. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1984.

Alexander J. С. Theoretical Logic in Sociology. 4 vols. Berkeley; Los-Angeles: University of California Press, 1982—1983.

Alexander J. C. et al. The Micro-Macro Link. Berkeley; Los-Angeles: University of California Press, 1986.

Blalock H. M. Causal Inferences in Nonexperimental Research. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1964.

Blau P. M. Exchange and Power in Social Life. New York: Wiley, 1966.

12a. Blau P. M. Inequality and Heterogenety: A Primitive Theory of So­cial Structure. N.Y. The Free Press, 1977.

Blumer H. Symbolic Interaction: Perspective and Method. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Holl, 1969.

Carnap R. Philosophical Foundations of Physics. New York: Basic Books, 1966.

Cicourel А. К Cognitive Socioligy. London: Macmillan, 1973.

Collins R. Conflict Sociology. New York: Academic Press, 1975.

Collins R. Interaction Ritual Chains, Power and Property. In: Alexander et al. The Micro-Macro Link. Berkeley; Los-Angeles: University of California Press, 1986.

Conte A. Systeme de philosophic positive. Paris: Bachelier, 1830— 1842.

DahrendorfR. Toward a Theory of Social Conflict // Journal of Conflict Resolution, 1958, v. 7, p. 170—183.

DahrendorfR. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford (CA): Stanford University Press, 1959.

Duncan O. D. Path Analysis: Sociological Examples // American So­ciological Review, 1966, v. 72, p. 1—10.

Emerson R. Exchange Theory: Part 2. In: J. Berger, M. Zelditch, B. Anderson (eds.). Sociological Theories in Progress, v. 2. Boston: Houghton Mifflin, 1972.

Erikson E. Childhood and Society. New York: Norton, 1950.

Freese L. Formal Theorising // Annual Review of Sociology, 1980, v. 6, p. 187—212.

Garfinkel H. A Conception of, and Experiments with, «Trust» as a Condition of Stable Concerted Actions. In: O. J. Harvey (ed.). Motivation and Social Interaction. New York: Ronald Press, 1963.

Garfinkel H. Studies in Ethnometodology. Cambridge: Polity Press, 1984.

Giddens A. New Rules of the Sociological Method. New York: Basic Books, 1977.

Giddens A. Central Problems in Social Theory. London: Macmillan, 1981.

Giddens A. The Constitution of Society. Cambridge: Polity Press, 1984.

Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. New York: Doubleday, 1959.

Habermas J. On Systematically-Distorted Comunication // Inquiry, 1970, v. 13, p. 205—218.

Habermas J. Knowledge and Human Interests. Cambridge: Polity Press, 1972.

Habermas J. Theory of Communicative Action. 2 vols. v. 1: Reason and the Rationalisation of Society. London: Heinemann, 1981.

Hempel C. G. Aspects of Scientific Explanation. New York: Free Press, 1965.

Heritage J. Garfinkel and Ethnometodology. Cambridge: Polity Press, 1984.

Homans G. C. Social Behavior: Its Elementary Forms. New York: Harcourt, Brace, 1974.

KeatR. and UrryJ. Social Theory as Science. London: Routledge and Kegan Paul, 1975.

Kelley J. and Klein H. S. Revolution and the Rebirth of Inequality // American Journal of Sociology, 1977, v. 83, p. 78—99.

Knorr-Cetina K. D. and Cicourel A. V. (eds.). Advances in Social Theory and Methodology: Toward an Integration of Micro- and Macro-Sociolo­gies. London: Routledge and Kegan Paul, 1981.

Kuhn M. H. and McPartland T. S. An Empirical Investigation of Self-Attitudes // American Sociological Review, 1954, v. 19, p. 68—96.

Kuhn M. H. and Hickman C. A. Individuals, Groups, and Economic Behavior. New York: Dryden Press, 1956.

Lacatos I. Falsification and the Methodology of Scientific Research Programmes. In: I. Lacatos and H. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of Scientific Knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

Lenski G. Power and Privilege. New York: McGraw-Hill, 1966.

Mayhew B. H. Structuralism versus Individualism // Social Forces, 1981, v. 59, p. 627—648.

Mayhew В. H., Levinger R. Size and Density of Interaction in Human Aggregatives // American Journal of Sociology, 19”*6, v. 82, p. 86—110.

Mead G. H. Mind, Self and Society. Chicago: University of Chicago Press, 1934.

Merlon R. K. Social Theory and Social Structure. New York: Free Press, 1968.

Munch R. Theory of Action: Reconstructing the Contributions of Tol-cott Parsons, Emile Durkheim and Max Weber. 2 vols. Frankfurt a. M.: Suhr-kamp, 1982.

Parsons T. The Structure of Social Action. New York: McGraw-Hill, 1937.

Parsons T. An Outline of the Social System. In: T. Parsons et al. (eds.). Theories of Society. New York: Free Press, 1961.

Parsons T. Societies: Evolutionary and Comparative Perspectives. Englewood Cliffs (NJ): Prentice Hall, 1966.

Parsons T. The System of Modern Societies. Englewood Cliffs (NJ): Prentice Hall, 1971.

Parsons T. Some Problems in General Theory. In: J, C. McKinney, E. C. Tiryakian (eds.). Theoretical Sociology: Perspectives and Developments. New York: Free Press, 1971.

Parsons T. Action Theory and the Human Condition. New York: The Free Press, 1978.

Popper K. R. Conjectures and Refutations. London: Routledge and Kegan Paul, 1969.

Raddiff-Brown A. R. A Natural Science of Society. Glencoe (IL): Free Press, 1948.

Rueschemeyer D. Structural Differentiation, Efficiency and Power // American Journal of Sociology, 1977, v. 83, p. 1—25.

Schiitz A. The Phenomenology of the Social World. Evanston: North­western University Press, 1967.

Shibutani T. A Cybernetic Approach to Motivation. In: W. Buckley (ed.). Modern Systems Research for the Behavioral Scientist: A Sourcebook. Chicago: Aldine, 1968.

Spenser H. Principles of Sociology. New York: Appleton, 1905.

Turner J. H. Theoretical Strategies for Linking Micro and Macro Pro­cesses: An Evaluation of Seven Approaches // Western Sociological Review, 1983, v. 14, p. 4—15.

Turner J. H. Societal Stratification: A Theoretical Analysis. In: G. Seebass and R. Tuomela (eds.). Social Action. Dordreht: D. Riedel, 1985a, p. 61—87.

Turner J. H. In Defence of Positivism // Sociological Theory, 1985b, v. 4.

63а. Turner J. H. The Structure of Sociological Theory. 4th end. Home-wood, 111.: The Dorsey Press, 1986.

Turner R. H. Role-Taking: Process versus Conformity. In: A. M. Rose (ed.). Human Behaviour and Social Processes. Boston: Houghton Mifflin, 1962.

Turner R. H. A Strategy for Developing an Integrated Role Theory // Humboldt Journal of Social Relations, 1980, v. 76 p. 128—139.

Turner ch. 1, 1984.

Wallace W. L. Principles of Scientific Sociology. New York: Aldine, 1983.

 

Аналитическая теория предполагает, что, говоря сло­вами А. Р. Радклифф-Брауна, «естественная наука об обще­стве» возможна [56]. Это убеждение очень сильно выражено У титулованного основателя социологии Огюста Конта, который доказывал, что социология может быть «позитивной наукой». Поэтому аналитическая теория и позитивизм тес­но связаны, но природа этой связи затемнена тем, что пози­тивизм изображают очень по-разному. В отличие от некото­рых современных представлений, ассоциирующих позити­визм с «грубым эмпиризмом», Конт настаивал, что «ника­кое истинное наблюдение явлений любого рода невозможно, кроме как в случае, когда его сначала направляет, а в конце концов и интерпретирует некая теория» [18, t. 1, 242; 2]. Фактически Конт считал «серьезной помехой» научному прогрессу «эмпиризм, внедренный [в позитивизм] теми, кто, во имя беспристрастности, хотел бы вообще запретить пользование какой-либо теорией» [18, t. 1, 242]. Таким об­разом, позитивизм означает использование теории для ин­терпретации эмпирических событий и, наоборот, опору на данные наблюдений для оценки правдоподобия теории. Но какова природа теории в позитивизме Конта? Начальные страницы его «Позитивной философии» говорят нам об этом: «Основной характер позитивной философии выража­ется в признании всех явлений подчиненными неизменным, естественным законам, открытие и сведение числа которых до минимума и составляет цель всех наших усилий, причем мы считаем, безусловно, тщетными разыскания так называ­емых причин — как первичных, так и конечных. Спекуля­тивными размышлениями о причинах мы не смогли бы ре­шить ни одного трудного вопроса о происхождении и цели чего бы то ни было. Наша подлинная задача состоит в том, чтобы тщательно анализировать условия, в которых проис­ходят явления, и связать их друг с другом естественными отношениями последовательности и подобия. Наилучший пример подобного объяснения — учение о всемирном тяго­тении» [18, t. 1, 5—6; см. также: 3; 8].

В этих высказываниях содержится ряд важных положе­ний. Во-первых, социологическая теория включает поиски абстрактных естественных законов, которых должно быть относительно немного. А главная цель теоретической дея­тельности — по возможности уменьшить число законов настолько, чтобы предметом теоретического анализа оста­лись инвариантные, базисные, опорные свойства данного универсума.

Во-вторых, причинный и функциональный анализ не­пригодны. Здесь Конт, видимо, принимает выводы Д. Юма, согласно которым определить причины явлений невозможно, но добавляет сходное предостережение и против анали­за в категориях намерений, конечных целей или потреб­ностей, которым эти явления служат. Печально, что социо­логия проигнорировала предостережения Конта. Эмиль Дюркгейм поистине должен был «поставить Конта с ног на голову», чтобы защищать и причинный, и функциональ­ный анализ в своих «Правилах социологического метода» 1895 г. [2]. Я думаю, что было бы гораздо мудрее в рамках нашей теоретической дисциплины следовать контовским «старым правилам социологического метода», а не предло­жениям Дюркгейма и, как я покажу вскоре, определенно не рекомендациям Гидденса и других относительно «Новых Правил» социологического метода [27]. К сожалению, со­циологическая теория больше следовала советам Дюркгей­ма, нежели Конта, а ближе к нашему времени склонна бы­ла доверять множеству антипозитивистских трактатов. Об­щий итог этого — отвлечение на второстепенное и размыва­ние строгости теоретизирования в социологии.

В-третьих, социологические законы, согласно Конту, следовало моделировать по образцу физики его времени, но форма этих законов осталась очень неясной. Термины вроде «естественных отношений последовательности и по­добия» неточны, особенно после того, как проблема поиска причин была элиминирована. Борясь с этой неясностью, более современные трактовки позитивизма в философии не совсем верно истолковали контовскую программу и вы­двинули строгие критерии для формулировки «естествен­ных отношений» между явлениями (см., напр.: [14; 34]). Этот новый позитивизм часто предваряется определением «логический» и принимает следующую форму: абстрактные законы выражают существование неких регулярностей в универсуме; такие законы «объясняют» события, когда предсказывают, что будет в конкретном эмпирическом слу­чае; движущая сила этого объяснения — «логические де-Дукции» от закона (explanans) к некоторой группе эмпири­ческих явлений (explicandum) [37]. Эти «логические дедук­ции» принимают форму использования законов в качестве посылки, позволяющей ввести в оборот высказывания, ко­торые «связывают» или «сближают» закон с некоторым общим классом эмпирических явлений, и затем сделать прогноз о том, чего следует ожидать для одного конкретно­го эмпирического случая внутри этого общего класса явле­ний. Если прогноз не подтверждается данным эмпирическим случаем, теорию подвергают переоценке, хотя здесь существует разногласие, считать ли теорию с этого момен­та «фальсифицированной» [7; 55], или же неудача в ее «подтверждении» просто требует серьезного пересмотра теории [42].

Такая форма позитивизма «заполняет» неясные места у Конта чрезмерно строгими критериями, которым боль­шинство аналитических теоретиков не в состоянии следо­вать и не следует. Правда, они часто отдают этим критери­ям словесную дань в своих философско-методологических размышлениях, но в реальной работе мало руководствуются ими. Для этой неспособности оставаться в смирительной рубашке логического позитивизма есть веские причины, и они очень важны для понимания аналитического теорети­зирования. Остановимся на них подробнее.

Во-первых, критерий предсказания нереалистичен. Ког­да ученые вынуждены работать в естественных эмпириче­ских системах, прогноз всегда затруднен, поскольку невоз­можно контролировать влияние посторонних переменных. Эти посторонние силы могут быть неизвестными или непод­дающимися измерению с помощью существующих мето­дик, и даже если они известны или измеримы, могут воз­никнуть моральные и политические соображения, удержи­вающие нас от контроля. В этой ситуации оказываются не только обществоведы, но и естественники. Признавая труд­ности предсказания, я, однако, не предлагаю, чтобы социо­логия прекратила попытки стать естественной наукой, по­добно тому, как геология и биология не пересматривают свое научное значение всякий раз, когда не могут предска­зать соответственно землетрясений или видообразования.

Во-вторых, отрицание причинности — это очень слабое место в некоторых формах позитивизма, будь то версия Конта или более современных философов. Такое отрицание приемлемо, когда логические дедукции от посылок к за­ключению могут считаться мерилом объяснения, но анали­тическая теория должна также заниматься действующими процессами, способными связывать явления. Т. е. нам важ­но знать, почему, как и какими путями производят опреде­ленный результат инвариантные свойства данного универ­сума. Ответы на такие вопросы потребуют анализа осново­полагающих социальных процессов и, безусловно, причин­ности. В зависимости от позиции теоретика, причинность может быть или не быть формальной частью законов, но ее нельзя игнорировать [37].

В-третьих, логический позитивизм допускает, что исчис­ления, по которым осуществляются «дедукции» от посылок к заключениям, или от explanans к explicandum, недвусмыс­ленны и ясны. В действительности это не так. Многое из того, что составляет «дедуктивную систему» во всякой на­учной теории, оказывается «фольклорными» и весьма непо­следовательными рассуждениями. Например, синтетиче­ская теория эволюции непоследовательна, хотя некоторые ее части (как генетика) могут достичь известной точности. Но когда эту теорию используют для объяснения каких-то событий, то руководствуются не принципами строгого сле­дования некоторому логическому исчислению, а скорее со­гласования с тем, что «кажется разумным» сообществу уче­ных. Но утверждая это, я отнюдь не оправдываю бегство к какой-нибудь новомодной версии герменевтики или реля­тивизма.

Все эти соображения требуют от социологической теории смягчить требования логического позитивизма. Мы должны видеть свою цель в выделении и понимании инвариантных и основополагающих черт социального универсума, но не быть интеллектуальными деспотами. Кроме того, аналити­ческую теорию должны интересовать не регулярности per se, а вопросы «почему» и «как» применительно к инвари­антным регулярностям. Поэтому мое видение теории, разде­ляемое большинством аналитических теоретиков, таково: мы способны раскрыть абстрактные законы инвариантных свойств универсума, но такие законы будут нуждаться в дополнении сценариями (моделями, описаниями, аналоги­ями) процессов, лежащих в основе этих свойств. Чаще всего в объяснение не удается даже включить точные предсказа­ния и дедукции, главным образом потому, что при проверке большинства теорий невозможен экспериментальный конт­роль. Вместо этого объяснение будет представлять собой более дискурсивное применение абстрактных суждений и моделей, позволяющих понять конкретные события. Дедук­ция будет нестрогой и даже метафорической, став, конечно, предметом аргументации и обсуждения. Но социология здесь вовсе не уникальна — большинство наук идет тем Же путем. Хотя анализ науки Томасом Куном далек от со­вершенства, он привлек внимание к социально-политичес­ким характеристикам любых теорий [4]. И потому социологам надо отказываться от поисков инвариантных свойств ничуть не больше, чем физикам после признания, что мно­гое в их науке сформулировано, по меньшей мере первона­чально, весьма неточно и что на них самих влияют «полити­ческие переговоры» внутри научного сообщества.

Заключим этот раздел о философских спорах кратким комментарием к критике позитивизма и очень вольным очерком ее догматов. Один из критических доводов таков, что теоретические высказывания суть не столько описания или анализ независимой, внешней реальности, сколько по­строения и продукты творчества ученого. Теория говорит не о действительности вне нас, но скорее об эстетическом чутье ученых или об их интересах. Есть и такой вариант критики: теории не проверяемы «твердо установленными фактами» внешнего мира, потому что сами «факты» тоже связаны с интересами ученых и с такими «исследователь­скими протоколами», которые политически приемлемы для научного сообщества. Вдобавок факты будут интерпретиро­ваны или проигнорированы в свете этих интересов ученых. Общий итог, доказывают критики, таков, что предполага­емая самокоррекция в процессе научной проверки теории и гипотез из нее — иллюзия.

По моему ощущению, в этой критике что-то есть, но все же ее скорее драматически преувеличивают. В известном смысле все понятия тяготеют к реификации, все «факты» искажены нашими методами и до некоторой степени под­вергнуты интерпретации. Но несмотря на это, накапливает­ся знание о мире. Оно не может быть целиком субъектив­ным или искаженным: иначе ядерные бомбы не взорвались бы, термометры не работали, самолеты не взлетали и т. д. Если мы подойдем к построению теории в социологии серь­езно, знание о социальном мире будет накапливаться, хотя бы таким же извилистым путем, как в «точных науках». Очень постепенно внешний мир навязывает себя в виде по­правок к теоретическому знанию.

Вторая общая линия критики аналитического подхода, защищаемого мною, более специфична для социальных на­ук и затрагивает содержательную природу социального универсума. Существуют многочисленные варианты этой аргументации, но главное в ней — идея, что сама природа этого универсума непрочна и очень пластична вследствие способности человеческих существ к мышлению, саморе­флексии и действию. Законы, относящиеся к неизменному миру, в обществоведении непригодны или по меньшей мере действуют временно, так как социальный универсум посто­янно переструктурируется благодаря рефлексивным актам людей. Более того, люди могут воспользоваться теориями социальной науки для переструктурирования его таким образом, чтобы устранить условия, при которых действуют подобные законы [29]. Поэтому законы и прочие теоретиче­ские инструменты вроде моделирования в лучшем случае преходящи и годятся для определенного исторического пе­риода, а в худшем — они не приносят пользы, поскольку сущность, базовые черты социального универсума постоян­но меняются.

Многие из тех, кто давал такие рекомендации (от Маркса до Гидденса), нарушали их в своих собственных работах. К примеру, было бы совершенно незачем корпеть над Марк­сом, как вошло в привычку у современных теоретиков, ес­ли бы мы не чуяли, что он открыл нечто фундаментальное, общее и инвариантное в динамике власти. Или зачем Гид-денсу [28, 29] заботиться о развитии «теории структура-ции», которая постулирует известные отношения между инвариантными свойствами социума, если бы он не считал, что тем самым проникает под поверхность исторических изменений к самой сердцевине человеческого действия, вза­имодействия и организации?

Многие такие критики аналитического теоретизирова­ния путают закон и эмпирическое обобщение. Разумеется, реальные социальные системы изменяются, как изменяют­ся солнечная, биологическая, геологические и химические системы в эмпирическом мире. Но эти изменения не меняют соответственно законов тяготения, видообразования, энтро­пии, распространения силы или периодической таблицы элементов. Фактически изменения происходят в согласии с этими законами. Люди всегда действовали, взаимодейст­вовали, дифференцировали и координировали свои соци­альные отношения; и это уже дает некоторые из инвариант­ных свойств человеческих организаций и тот материал, к которому следует применять наши чрезвычайно абстракт­ные законы. Капитализм, нуклеарные семьи, кастовые сис­темы, урбанизация и другие исторические явления — это, Конечно, переменные, но они — не предмет теории, как Убеждают многие. Таким образом, хотя структура социаль­ного универсума постоянно изменяется, главные движущие силы, лежащие в ее основе, не меняются.

Третье направление критики аналитического теоретизи­рования представляют сторонники так называемой «крити­ческой теории» (см., напр., [32]). Они доказывают, что пози­тивизм рассматривает существующие условия как опреде­ляющие то, каким должен быть социальный мир. В резуль­тате позитивизм не может предложить никаких альтерна­тив существующему положению вещей. Занимаясь законо­мерностями, относящимися к тому, как структурирован социум в настоящее время, позитивисты идеологически поддерживают существующие условия господства человека над человеком. «Свободная от ценностей» наука становится, таким образом, инструментом поддержки интересов тех, кому наиболее благоприятствуют существующие социаль­ные порядки.

Эта критика не лишена некоторых достоинств, но как альтернатива позитивизму «критическая теория» склонна порождать формулировки, часто не имеющие опоры в ре­альных действующих силах универсума. Многое в «крити­ческой теории» представляет собой либо пессимистическую критику, либо безнадежно утопические построения, либо то и другое (см., напр., [33]).

Более того, я думаю, что эта критика основана на ущерб­ном видении позитивизма. Теория должна не просто описы­вать существующие структуры, но раскрывать глубинную динамику этих структур. Вместо теорий капитализма, бю­рократии, урбанизации и других комплексов эмпирических событий нам нужны соответственно теории производства, целевой организации, разрушения экологического прост­ранства и других общих процессов. Исторические случаи и эмпирические проявления — это не содержание законов, а оселок для проверки их правдоподобия. Например, описа­ния регулярных процессов в капиталистических экономи­ках суть данные (не теория) для проверки выводов из абст­рактных законов производства.

Можно, конечно, доказывать, что такие «законы произ­водства» некритически принимают status quo, но я предпо­читаю думать, что формы человеческой организации требу­ют непрестанного поддержания производства и, следова­тельно, представляют родовое ее свойство, а не слепое одоб­рение существующего положения дел. Многим «критиче­ским теориям» недостает понимания, что существуют инва­риантные свойства, которые теоретики не могут «убрать по желанию» своими утопиями. Карл Маркс сделал подобную ошибку в 1848 г., предположив, что централизованная власть «отомрет» в сложных, дифференцированных систе­мах [5]; не так давно Юрген Хабермас [31; 33] выдвинул утопическую концепцию «коммуникативного действия», которая недооценивает степень искажения всякого взаимо­действия в сложных системах.

Я хочу подчеркнуть два аспекта. Во-вторых, поиск инва­риантных свойств даже уменьшает вероятность появления утверждений в поддержку status quo. Во-вторых, допущение, что вообще нет никаких инвариантных свойств, провоциру­ет появление теорий, все менее способных понять, что мир нелегко, а иногда и вовсе невозможно подчинить идеологи­ческим прихотям и фантазиям теоретика.

Было бы неумно и дальше углубляться в эти философ­ские вопросы. Позиция аналитического теоретизирования по ним ясна. Реальный спор внутри этого направления ве­дется о выборе лучшей стратегии для разработки системы теоретических высказываний об основных свойствах соци­ального мира.

РАЗЛИЧНЫЕ СТРАТЕГИИ АНАЛИТИЧЕСКОГО ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЯ

По моему мнению, имеется четыре основных подхода к построению социологической теории: метатеоретические схемы, аналитические схемы, пропозициональные схемы и моделирующие схемы (более детальное описание см. [63; 8]). Но внутри этих основных подходов имеются противоре­чивые варианты, так что на практике видов схем встречает­ся значительно больше четырех.

Метатеоретизирование

Многие в социологии доказывают, что для продуктивно­сти теории важно заранее наметить основные «предпосыл­ки», которые руководили бы теоретической деятельностью. Т. е. еще до этапа теоретизирования необходимо поставить вопросы типа: Какова природа человеческой деятельности, взаимодействия, организации? Каков наиболее подходящий набор процедур для развития теории и какой род теории возможен? Каковы центральные темы или критические проблемы, на которых должна сосредоточиться социологическая теория? И так далее. Такие вопросы и весьма прост­ранные трактаты, ими вдохновляемые (см., напр., [9]), втя­гивают теорию в старые и неразрешимые философские спо­ры: идеализм против материализма, индукция против де­дукции, субъективизм против объективизма и т. п.

Что делает эти трактаты «мета» (т. е., как говорит сло­варь, «приходящими после» или «следующими за»), так это то, что названные философские темы поднимаются в контексте очередных пересмотров наследия «великих тео­ретиков» (излюбленными фигурами оказываются здесь Карл Маркс, Макс Вебер, Эмиль Дюркгейм и, ближе к нам, Толкотт Парсонс). Хотя эти трактаты всегда учены, пере­полнены длинными примечаниями и подходящими цитата­ми, у меня остается впечатление, что они часто подменяют настоящую теоретическую деятельность. Они вовлекают теорию в круг неразрешимых философских проблем и легко превращаются в схоластические трактаты, теряющие из виду цель всякой теории: объяснять, как работает социаль­ный мир. Поэтому метатеоретизирование бывает интерес­ной философией и временами захватывающей историей идей, но это не теория и его принципы нелегко использо­вать в аналитическом теоретизировании.

Аналитические схемы

Существенную часть теоретической деятельности в со­циологии составляет построение абстрактных систем из ка­тегорий, которые предположительно обозначают ключевые свойства универсума и важнейшие отношения между этими свойствами. По сути, подобные схемы представляют собой типологии, отображающие основные движущие силы уни­версума. Абстрактные понятия расчленяют основные его свойства и затем упорядочивают их таким образом, чтобы предположительно проникнуть в его структуру и движу­щие силы. Конкретные события считаются объясненными, если схему можно использовать при истолковании какого-то конкретного эмпирического процесса. Такие истолкова­ния бывают двух основных родов: во-первых, когда найдено место или ниша эмпирического события в системе катего­рий (см., напр., [49; 50; 52; 53; 54]); во-вторых, если схему можно использовать для создания описательного сценария того, почему и как происходили события в некоторой эмпи­рической ситуации (примеры см., [13; 29]).

Эти несколько различающиеся взгляды на объяснение с помощью аналитических схем отражают два противоре­чивых подхода: один выдвигает «натуралистические анали­тические схемы», другой — «сенсибилизирующие анали­тические схемы». Первый допускает, что упорядоченность понятий в схеме представляет «аналитическое преувеличе­ние» упорядоченности мира [49]; вследствие этого изомор­физма в объяснение обычно включают и раскрытие места эмпирического события в данной схеме. Второй подход ча­ще всего отвергает позитивизм (как и натурализм) и дока­зывает, что система понятий должна быть лишь временной и чувствительной к непрерывным изменениям [13; 29]. По­скольку универсум будет изменяться, понятийные схемы тоже должны изменяться, и в лучшем случае они могут дать полезный способ истолкования эмпирических событий в некий конкретный момент времени.

Те, кто следует натуралистическому варианту, подобно метатеоретикам, часто стремятся доказать, что аналитиче­ская схема есть необходимая предпосылка для других видов теоретической деятельности (см., напр., [48]), ибо, пока мы не имеем схемы, которая обозначает и упорядочивает на аналитическом уровне свойства универсума, нам трудно узнать, о чем теоретизировать. Поэтому для некоторых на­туралистические аналитические схемы — это необходимый этап, предшествующий пропозициональному и моделирую­щему подходам к развитию социологической теории. На­против, те, кто применяет «сенсибилизирующие аналитиче­ские схемы», обычно отвергают поиски универсальных за­конов как бесплодные, поскольку эти законы теряют силу, когда изменяется характер нашего мира [27; 29].

Пропозициональные схемы

Пропозициональные схемы имеют дело с суждениями, которые связывают переменные друг с другом. Т. е. эти суждения фиксируют определенную форму отношения между двумя или более переменными свойствами социаль­ного универсума. Пропозициональные схемы очень разнооб­разны, но могут быть сгруппированы в три общих типа: «аксиоматические схемы», формальные схемы и «эмпири­ческие схемы».

Аксиоматическое теоретизирование подразумевает де-ДУкции (в виде точного исчисления) от абстрактных аксиом, содержащих точно определенные понятия, к эмпирическо­му событию. Объяснение состоит в установлении того, что эмпирическое событие «охватывается» одной или более ак­сиомами. В действительности, однако, аксиоматическая теория редко возможна в тех науках, которые не в состо­янии осуществлять лабораторный контроль, определять по­нятия через указание «точных классов» и использовать формальное исчисление, логическое или математическое [24]. Хотя социологи [22; 36] часто употребляют словарь аксиоматической теории — аксиомы, теоремы, королла-рии, — они очень редко имеют возможность удовлетворить необходимым требованиям настоящей аксиоматической теории. Вместо нее они занимаются формальным теоретизи­рованием [24].

Формальное теоретизирование — это «разбавленное» ак­сиоматическое. Абстрактные законы четко формулируют и часто очень приблизительно и непоследовательно «дедуци­руют» из них эмпирические события. Объяснить — значит представить эмпирическое событие как случай или прояв­ление более абстрактного закона. Следовательно, цель тео­ретизирования — развивать элементарные законы или прин­ципы применительно к основным свойствам универсума.

Третий тип пропозициональных схем — эмпирические — в действительности вообще не теория. Но многие теоретики и исследователи думают иначе, и потому я вынужден упо­мянуть этот род деятельности. Часть критиков аналитиче­ского теоретизирования использует примеры эмпирических пропозициональных схем для вынесения приговора позити­визму. В этой связи я уже упоминал тенденцию критиков позитивизма смешивать абстрактный закон, относящийся к некоему общему явлению, и обобщение, касающееся неко­торого множества эмпирических событий. Утверждение, что эмпирические обобщения суть законы, обычно исполь­зуют для опровержения позитивизма: вневременных зако­нов не существует, ибо эмпирические события всегда изме­няются. Такое заключение основано на неспособности кри­тиков понять разницу между эмпирическим обобщением и абстрактным законом. Но даже среди симпатизирующих позитивизму наблюдается тенденция смешивать объясняе­мое — то, что следует объяснить (эмпирическое обобщение), с объясняющим — тем, что должно объяснять (абстрактный закон). Это смешение встречается в нескольких формах.

В одном случае простое эмпирическое обобщение возво­дится в ранг «закона» (таков, например, «закон Голдена», который попросту содержит информацию, что индустри­ализация и грамотность коррелируются положительно). Другая идет по пути Роберта Мертона с его знаменитой защитой «теорий среднего уровня», где главная цель — раз­вить ряд обобщений для какой-то содержательной области, скажем, урбанизации, организованного контроля, отклоня­ющегося поведения, социализации или других содержа­тельных тем [47]. В действительности такие «теории» — всего лишь эмпирические обобщения, в которых установ­ленные регулярные явления требуют для своего объяснения более абстрактной формулировки. Однако изрядное число социологов убеждено, что эти суждения «среднего уров­ня» — настоящие теории, несмотря на их эмпирический характер.

Итак, многое в «пропозициональной» схематизации бес­полезно для построения теорий. Условия, необходимые для аксиоматической теории, редко встретишь на практике, а эмпирические суждения по самой их природе недостаточно абстрактны, чтобы стать теоретическими. По моему мне­нию, из всего многообразия пропозициональных подходов наиболее полезно для развития аналитической теории фор­мальное теоретизирование.

Моделирующие схемы

Термин «модель» в общественных науках употребляется очень неопределенно. В более развитых науках модель — это способ наглядного представления некоторого явления таким образом, чтобы показать его основные свойства и их взаимосвязи. В социальной теории моделирование вклю­чает разнообразные виды деятельности: от составления фор­мальных уравнений и имитационного моделирования на компьютерах до графического представления отношений между явлениями. Я буду применять этот термин ограни­ченно, только к теоретизированию, в котором понятия и их отношения дают обозримую картину свойств социально­го мира и их взаимоотношений.

Итак, модель есть схематическое представление некото­рых событий, которое включает: понятия, обозначающие и высвечивающие определенные черты универсума; распо­ложение этих понятий в наглядной форме, отражающей упорядочение событий в мире; символы, характеризующие природу связей между понятиями. В социологической тео­рии обычно строят два типа моделей: «абстрактно-аналити­ческие» и «эмпирико-каузальные».

Абстрактно-аналитические модели разрабатывают сво­бодные от контекста понятия (например, понятия, относя­щиеся к производству, централизации власти, дифференци­ации и т. д.) и затем представляют их отношения в нагляд­ной форме. Такие отношения обычно выражены в категори­ях причинности, но эти причинные связи — сложные, под­разумевают изменения в характере связи (типа цепей обрат­ной связи, циклов, взаимных влияний и прочих нелиней­ных представлений о соединениях элементов).

Напротив, эмпирико-каузальные модели обычно пред­ставляют собой высказывания о корреляциях между изме­ренными переменными, упорядоченными в линейную и вре­менную последовательность. Цель — «объяснить изменчи­вость» зависимой переменной на основе ряда независимых и промежуточных переменных [11; 21]. Такие упражнения в действительности всего лишь эмпирические описания, по­тому что понятия в модели данного типа — это измеренные переменные для частного эмпирического случая. И все же, несмотря на недостаточность абстракции, подобные поня­тия часто считают «теоретическими». Следовательно, как и в случае с эмпирическими пропозициональными схемами, эти более эмпирические модели будут гораздо менее полез­ными при построении теории, чем аналитические. Подобно своим пропозициональным аналогам, каузальные модели описывают регулярность в совокупности данных, что требу­ет для настоящего объяснения более абстрактной теории.

Мой обзор различных стратегий построения социологи­ческой теории подошел к концу. Из сказанного ясно, что пригодными для аналитического теоретизирования и теоре­тизирования вообще я признаю лишь некоторые из указан­ных стратегий. Завершим обзор более отчетливой оценкой их относительных достоинств.

Относительные достоинства разных теоретических стратегий

С аналитической точки зрения теория, во-первых, долж­на быть абстрактной и не привязанной к частным особен­ностям исторического эмпирического случая. Отсюда следует, что эмпирическое моделирование и эмпирические про­позициональные схемы — это не теория, но констатация регулярностей в массиве данных, которые требуют теории, объясняющей их. Они своего рода explicandum в поисках какого-то explanans. Во-вторых, аналитическое теоретизи­рование предполагает необходимость проверки теории на фактах, и потому метатеоретические и детально разработан­ные аналитические схемы тоже не теория в подлинном смысле слова. В то время как метатеория высоко-филосо­фична и не поддается проверке, сенсибилизирующие анали­тические схемы можно использовать в качестве отправных пунктов для построения проверяемой теории. Если игнори­ровать антипозитивистские догматы их авторов, то такие схемы могут дать хорошую базу, чтобы начать концепту­ализацию основных классов переменных, могущих быть встроенными в проверяемые суждения и модели. Это воз­можно и с натуралистическими аналитическими схемами, но достигается труднее, так как они имеют тенденцию уде­лять чрезмерное внимание величию собственной архитек­тоники. Наконец, вопреки некоторым аналитическим тео­ретикам, я полагаю, что теория должна содержать нечто большее, чем абстрактные высказывания о регулярных яв­лениях: она должна обратиться к проблеме причинности, не ограничиваясь простой причинностью эмпирических мо­делей. По моему мнению, аналитические модели существен­но дополняют абстрактные суждения, выясняя сложные причинные взаимосвязи (прямые и косвенные влияния, петли обратной связи, взаимные влияния и т. д.) между понятиями в этих суждениях. Без таких моделей трудно узнать, какие процессы и механизмы задействованы в отно­шениях, которые отражены в некотором абстрактном суж­дении.

Следовательно, аналитическая теория должна быть абст­рактной. Она должна отображать общие свойства универсу­ма, быть проверяемой или способной порождать проверя­емые суждения. Такая теория не может пренебрегать при­чинностью, действующими процессами и механизмами. И потому наилучший подход к построению теории в социоло­гии — это сочетание сенсибилизирующих аналитических схем, абстрактных формальных суждений и аналитических моделей [8; 63а]. Вместе они обеспечивают наибольшую творческую синергию. И хотя разные аналитические теоре­тики склонны возносить один вид схем над другим, именно одновременное использование всех трех подходов обеспечи­вает наивысший потенциал для развития «естественной науки об обществе». В несколько идеализированной форме мои выводы наглядно представлены на рис. 1 [более подроб­ное пояснение элементов на рис. 1 см. 63; 8].

Очевидно, что можно начинать теоретизирование с по­строения сенсибилизирующих аналитических схем, кото­рые в предварительном порядке выделяют ключевые свой­ства социального универсума. Само по себе такое конструи­рование малополезно, поскольку схему нельзя проверить. Скорее ее можно использовать лишь для «интерпретации» событий. На мой взгляд, этого недостаточно: необходимо также выводить из таких схем абстрактные и проверяемые суждения и одновременно моделировать действующие про­цессы, чтобы на этой основе соединить понятия в суждении. Эти операции сами по себе, независимо от эмпирических опытов и проверок, могут потребовать пересмотра исходной «сенсибилизирующей» схемы. Сама конструкция аналити­ческой модели тоже может подтолкнуть к переосмыслению какого-то абстрактного суждения. Здесь важно то, что все три вида деятельности взаимно усиливают друг друга, и это я называю «творческой синергией».

Напротив, натуралистические аналитические схемы и метатеоретизирование имеют тенденцию к излишней фило­софичности и оторванности от практической работы в ре­альном мире. Они перерождаются в чрезмерно реифициро-ванные конструкции и либо сосредоточены на совершенстве своей архитектоники, либо одержимы схоластической страстью «разрешать» философские проблемы. И все-таки я считаю эти конструкции не совсем бесплодными, но ско­рее обретающими полезность только после того, как мы уже разработали законы и модели, в которых уверены. После этого дополнительная философская дискуссия полез­на и может стимулировать пересмотр законов и суждений. Но без этих законов и суждений аналитические схемы и метатеории превращаются в самодовлеющие философские трактаты. Связующим звеном между отдельными суждени­ями и моделями и более формальными аналитическими схемами и метатеориями служат сенсибилизирующие ана­литические схемы. Если использовать эти схемы, чтобы стимулировать формулировку суждений, и пересмотреть их в свете проверки суждений опытом, они смогут создать обогащенные эмпирической информацией предпосылки для более сложных натуралистических схем и метатеорий. В свою очередь, метатеория и натуралистические схемы, ког­да они отталкиваются от некоторой «пропозициональной» базы, могут стать источником важных догадок, стимулиру­ющих оценку существующих суждений и моделей. Однако без привязки к проверяемой теории аналитические схемы и метатеория погружаются в реифицированный мир утон­ченных философских спекуляций и споров.

На более эмпирическом уровне построения теории, суж­дения среднего ранга, т. е. в сущности, эмпирические обоб­щения, применяемые к целой содержательной области, мо­гут оказаться полезными как один из путей проверки более абстрактных теорий. Такие «теории» среднего уровня упо­рядочивают результаты исследований целых классов эмпи­рических явлений и, следовательно, обеспечивают сводный массив данных, который может пролить свет на некоторый теоретический закон или модель. Эмпирические каузаль­ные модели могут выявить действующие во времени процес­сы, чтобы соединить соответствующие переменные в теории среднего уровня или простом эмпирическом обобщении. В качестве таковых они могут помочь оценить степень прав­доподобия аналитических моделей и абстрактных сужде­ний. Но без абстрактных законов и моделей эти эмпириче­ские подходы не помогут выстроить теорию. Ибо не направ­ляемые абстрактными законами и формальными моделями, теории среднего уровня, причинные модели и эмпириче­ские обобщения создаются ad hoc, без заботы о том, способ­ствуют ли они прояснению глубинной динамики универсу­ма. Лишь иногда удается через индукцию выйти за рамки этих эмпирических форм и создать настоящую теорию, ибо в действительности построение теории идет иначе: спер­ва — теория, затем — проверка данными. Конечно, такие упорядоченные, направленные данные способствуют оценке теорий. Но когда начинают с частностей, то редко поднима­ются над ними.

Такова моя позиция и позиция большинства аналитиче­ских теоретиков. Начинай с сенсибилизирующих схем, суждений и моделей и только потом берись за формальный сбор данных или метатеоретизирование и масштабное схе-мосозидание. Хотя большинство аналитических теоретиков и согласилось бы с такого рода стратегией, но существуют заметные разногласия по содержанию аналитического тео­ретизирования.

СПОР О СОДЕРЖАНИИ АНАЛИТИЧЕСКОГО ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЯ

Содержательные споры в стане аналитических теорети­ков ведутся о том, чем должна заниматься теория. Каковы наиболее важные свойства универсума? Какие из них более «фундаментальны», какие следует изучать в первую оче­редь? Как примирить микропроцессы действия и взаимо­действия с макродинамическими процессами дифференциа­ции и интеграции больших людских совокупностей? Все это разновидности вопросов, занимающих аналитическую теорию, и, хотя они без сомнения важны, теоретики социо­логии потратили на их обсуждение слишком много време­ни. К счастью, при этом встречались и более плодотворные усилия, направленные на то, чтобы понять некоторое важ­ное свойство социального мира, развивать сенсибилизирую­щую аналитическую схему для рассмотрения важных вопросов, разработать абстрактные понятия и суждения и строить абстрактные модели действующих механизмов и процессов, внутренне связанных с этим свойством.

Я не могу дать обзор всех таких попыток построения теории. Вместо этого я намерен изложить мои собственные воззрения на основные свойства социума и образцы того типа аналитического теоретизирования, который кажется мне наиболее продуктивным. При этом я поневоле буду суммировать большую часть того, что сделано в аналитиче­ских теориях, поскольку мой подход очень эклектичен и многое заимствует от других. Но я должен предупредить читателя относительно нескольких моментов. Во-первых, я заимствую избирательно и, следовательно, не вполне спра­ведлив к тем концепциям, откуда беру идеи. Во-вторых, я весьма охотно заимствую и у тех, кто не относит себя к аналитическим теоретикам; вполне возможно, что они ока­жутся враждебно настроенными по отношению к тому роду теоретизирования, который защищаю я. С учетом этих ого­ворок приступим к делу.

Сенсибилизирующая схема анализа человеческой организации

Как упоминалось ранее, большинство натуралистиче­ских аналитических схем слишком сложны. Вдобавок они имеют тенденцию все более разрастаться, по мере того как новые измерения действительности отражаются в постоян­но развивающейся системе категорий, а новые элементы в схеме согласуются со старыми. Сенсибилизирующие анали­тические схемы также страдают этой склонностью к разбу­ханию путем добавления новых понятий и нахождения но­вых аналитических связей. Но я думаю, что, чем сложнее становятся аналитические схемы, тем меньше их полез­ность. На мой взгляд, со сложностью надо управляться на уровне суждений и моделей, а не сводной направляющей системы понятий <conceptual frame\vork>. Так, аналитиче­ская схема должна просто обозначить общие классы пере­менных, предоставив детали конкретным суждениям и мо­делям. Поэтому сенсибилизирующая схема н&рис. 2 гораздо проще многих существующих, хотя она несомненно стано­вится сложнее, когда каждый из ее элементов анализируют в деталях.

Одна из причин сложности существующих схем в том, что они пытаются сделать слишком много. Для них типич­но искать объяснения «всего и разом» [66]. Однако на ран­них этапах своего развития науки не слишком продвига­лись вперед, пытаясь достигнуть преждевременно и. всесто­ронности. Отражением этого настойчивого стремления по­строить всеобъемлющую схему стало нынешнее возрожде­ние интереса к проблеме «связи» микро- и макроуровня, или, как это часто называют, разрыва между ними [10; 39; 61]. Теперь теоретики хотят объяснить — микро- и макро­проявления — все сразу, несмотря на то что ни микропро­цессы взаимодействия между индивидами в определенных ситуациях, ни макродинамики больших скоплений людей не были адекватно концептуализированы. На мой взгляд, вся эта возня с пониманием микроосновы макропроцессов и, наоборот, [макроосновы микропроцессов] преждевре­менна. Рис. 1 предполагает сохранить разделение на мак­ро- и микросоциологию, по крайней мере, на некоторое время. Поэтому «разрыв» между микро- и макропроцесса­ми остается и, кроме как метафорически, я не предлагаю его заполнять.

Применительно к микропроцессам я вижу три группы движущих сил, имеющих решающее значение в аналитиче­ском теоретизировании: процессы «энергизирующие» или побуждающие индивидов взаимодействовать (заметим, что я не говорю «действовать», ибо этот термин получил слиш­ком большую понятийную нагрузку в социологии) [62]; процессы, действующие на индивидов в ходе взаимного приспособления их поведения друг к другу, и процессы, структурирующие цепи взаимодействия во времени и про­странстве. Как показывают стрелки на Рис. 2, эти микро­процессы взаимосвязаны, каждый класс действует как не­который параметр для других. Для макропроцессов я вижу в аналитическом теоретизировании три центральных типа динамики: процессы количественного собирания <assemb-lingprocesses>, определяющие число действующих (будь то индивиды или коллективы) и их распределение во времени и пространстве; процессы дифференциации действующих во времени и пространстве и процессы интеграции, коорди­нирующие взаимодействия действующих во времени и про­странстве.

Микродинамика

Как уже сказано, аналитическая сложность должна быть добавлена на уровне моделирования, а иногда и на уровне суждений, потому что только здесь теоретические идеи имеют шанс быть проверенными на фактах (причем все проблемы, о которых заявляют критики позитивизма, над­лежащим образом учитываются и отвергаются, по меньшей мере, в их крайней и изнуряющей разум форме). Таким образом, задача микроанализа — поточнее определить в абстрактных моделях и суждениях движущие силы трех классов переменных: мотивационных, интеракционных и структурирующих. Начнем с мотивационных процессов.

Процессы мотивации. Концептуализация «мотивов» в теоретической социологии так и не вышла пока из состоя­ния неопределенности. Трудности связаны с анализом и из­мерением того, «что движет людьми» и «заставляет их дей­ствовать». Социологи до сих пор говорят о поведении, дей­ствии и взаимодействии так, что это мешает увидеть: фак­тически речь в немалой степени идет о проблеме мотива­ции. Тем самым они затемняют анализ и мотивации, и вза­имодействия. Гораздо полезнее аналитически разделить эти явления, представив простую модель того, что «толкает», «побуждает», направляет и сообщает энергию людям, за­ставляя их взаимодействовать определенным образом. Воз­можно, эти термины нечетки, но тем не менее они передают мои общие устремления.

Во всех ситуациях взаимодействия можно найти четыре вида мотивационных процессов: процессы, поддерживающие «онтологическую безопасность» [29] или удовлетворя­ющие скрытую потребность в уменьшении безотчетной тре­воги и в достижении чувства взаимного доверия; процессы, сосредоточенные на поддержании того, что некоторые ин-теракционисты именуют «центральной концепцией Я», т. е. на подтверждение некоего центрального и основного определения человеком своего особенного типа бытия; про­цессы, относящиеся к тому, что экономисты-утилитаристы и бихевиористские теоретики обмена рассматривают как усилия индивидов, направленные на «получение выгоды» или увеличение своих материальных, символических, по­литических или психических ресурсов в ситуациях [36]; наконец, процессы, учитывающие то, что этнометодологи иногда называют «фактичностью», основанные на предпо­ложении, что мир имеет косный, объективно-фактуальный характер и соответствующий порядок [26]. Эти четыре ви­да процессов соотносятся с разными концепциями мотива­ции в психоаналитической [23], символико-интеракциони-стской [40], бихевиористско-утилитаристской [36] и этно-методологической [26] традициях. Обычно их рассматри­вали как антагонистические подходы, хотя существуют до­стойные внимания исключения (см., напр., [16; 29; 59]. На Рис. 3 представлена аналитическая модель основных взаимоотношений между названными четырьмя видами процессов.

Правая сторона Рис. 3 показывает, что всякое взаимодей­ствие мотивировано соображениями обмена. Люди хотят почувствовать, что они повысили свой ресурсный уровень в обмен на трату энергии и вложение части ресурсов. Естест­венно, характер ресурсов может меняться, но аналитиче­ские теории обмена обычно рассматривают как наиболее общие из них — власть, престиж, людское одобрение и иногда материальное благосостояние. Поэтому с точки зре­ния самых современных «обменных» подходов индивиды «побуждаемы» искать выгоду именно на основе этого рода ресурсов. Большое место в человеческом взаимодействии занимают переговоры относительно власти, престижа и одо­брения (и изредка материальных выгод). Я не буду здесь останавливаться на доводах теории обмена, поскольку они хорошо известны, но думаю, что ее основные принципы хорошо резюмируют один из мотивационных процессов.

Другой мотивационный процесс — тоже часть межлич­ностных обменов: это разговор и беседа. Я думаю, что Коллинз [17] прав, усматривая в них главный ресурс взаимодей­ствия, а не просто средство передачи или посредника. Т. е. люди «тратятся» в разговоре и беседе, надеясь получить не только власть (уступку), престиж или одобрение, но и воз­награждение в разговоре per se. Действительно, люди обго­варивают ресурсы, скрытые в беседе, так же активно, как и другие ресурсы. Из таких бесед они извлекают «смысл» и «чувство удовлетворения» или то, что Коллинз называет «эмоцией». Иными словами, люди тратят и умножают свой «эмоциональный капитал» при обменах в ходе бесед. Таким образом, разговор — не только средство передачи власти, престижа, одобрения от человека к человеку, но и самостоя­тельный «ресурс».

Однако «переговоры» относительно ресурсов, скрытых в беседах, включают нечто большее, чем обмен. Сюда входят также попытки «дополнить» и «истолковать» то, что проис­ходит во взаимодействии. Ситуация не считается «правиль­ной» без возможности пользоваться словами, невербальны­ми жестами, особенностями данной обстановки и другими ключами к более полному постижению «смысла того, о чем шел разговор» и «что происходит». Гарфинкель [26] пер­вым сделал на этом акцент: многое из того, что случается во взаимодействии, требует истолкования жестов в свете определенного контекста взаимодействия. Люди использу­ют имплицитные резервы знания и понимания для истолко­вания беседы, чтобы удобно чувствовать себя в контексте взаимодействия. И они привлекают разнообразные «народ­ные» или «этнические» методы, чтобы породить чувство взаимопонимания, чувства сходства между собой миров их опыта. Поэтому, вдобавок к осуществлению обмена ресур­сами, беседы — это и переговоры о том, «что именно проис­ходит». Когда ощущение взаимного согласия о природе си­туации нарушено (как это было очевидно в знаменитых «провоцирующих экспериментах» Гарфинкеля), индивиды усердно стараются «восстановить» чувство общности опыта, переживаний и принадлежности к одному миру. Когда ин­дивиды не могут сохранить чувство общей с другими все­ленной, их тревога растет; чувство доверия, столь необхо­димое для онтологической безопасности, подорвано, что, в свою очередь, побуждает людей заниматься перетолковы-ванием и передоговариваться по поводу результатов своих «разговорных» обменов. Неожиданное следствие таких переговоров — усиление тревожности, но если участники спо­собны использовать «этнометоды», дабы прийти к ощуще­нию, что они живут в одинаковом для всех мире фактов, тогда тревога уменьшается. И потому потребность в «фак­тичности» есть мощная мотивационная сила во взаимодей­ствии людей, как это и показывают процессы, обозначенные в нижней части Рис. 3.

Вернемся к верхней части Рис. 3, где еще одну мотивиру­ющую силу во взаимодействии составляют усилия при всех обстоятельствах сохранить представление о себе как лично­сти определенного рода. Это реализуется в первую очередь через обменные отношения, организованные вокруг власти, престижа, одобрения, а также приобретения эмоциональ­ного капитала в беседах. Следовательно, если люди почувст­вуют, что получают некую «психологическую выгоду» в своих обменах, они подтвердят и свою самооценку, кото­рую я рассматриваю как главный передаточный механизм посредничества между их «центральным Я» [41] и результа­тами обменов. Как указывают пунктирные стрелки, вторич­ный процесс в подтверждении «выгоды» — это динамика, приводящая к «ощущению фактичности». В той мере, в ка­кой достижение фактичности проблематично, индивиды не будут чувствовать, что имеют «выгоду» от взаимодействия, и потому у них будут трудности с подтверждением само­оценки и концепции Я в такой ситуации. Будь то от этого вторичного источника, либо просто от неспособности уве­личить эмоциональный капитал или вырвать уступку, одоб­рение и престиж, неудача в самоутверждении порождает тревогу, которая, в свою очередь, разъедает веру [в себя] <trust>, столь существенную для онтологической безопас­ности.

Здесь не стоит вдаваться в подробности этой модели, но важно заметить, что она представляет собой попытку свести разные аналитические традиции в более синтетическую картину мотивационной динамики. В конце этого подразде­ла я бы хотел проиллюстрировать свою общую теоретиче­скую стратегию, применив данную модель для разработки нескольких абстрактных «законов мотивации».

I. Уровень мотивационной энергии индивидов в ситуа­ции взаимодействия есть обратная функция степени, в какой индивидам не удается: (а) достичь ощущения он­тологической безопасности, (б) развить предпосылку фактичности, (в) утвердить свое центральное «Я» и (г) достичь ощущения приумножения своих ресурсов.

II. Форма, направление и интенсивность взаимодей­ствия в некоторой ситуации будет положительной функ­цией относительной значимости вышеуказанных (а),(б), (в) и (г), равно как и абсолютных уровней (а), (б), (в) и (г).

Эти два принципа устанавливают на абстрактном уровне общее направление «энергетической подзарядки» людей для осуществления взаимодействия. Очевидно, что данные суждения не конкретизируют процессы мотивации, как это сделано в модели на Рис. 3.

По-моему, эта аналитическая модель сообщает необхо­димые подробности о механизмах «насыщения энергией» (о тревожности, самооценивании, извлечении выгоды, об­щем согласии относительно контекста взаимодействия, до­кументальной интерпретации и переговорном процессе). Разумеется, я хотел бы встроить эти детали в абстрактные суждения, но тогда «законы» потеряют простоту и крат­кость, которые желательны для самых разных целей (напр., при использовании в дедуктивном исчислении). Поэто­му, как я указывал выше, происходит творческое взаимо­действие между абстрактными законами и аналитически­ми моделями. Одно без другого не вполне удовлетвори­тельно: модель слишком сложна, чтобы быть проверяемой в целом (поэтому важно ее преобразование в простые зако­ны), но простые законы не описывают сложных причинных процессов и механизмов, которые скрываются под отноше­ниями, уточненными в законе (отсюда необходимость дополнить законы абстрактными аналитическими моде­лями).

Процессы взаимодействия. Следующий элемент «сенси­билизирующей схемы» на Рис. 2 — процесс взаимо­действия как таковой. Ключевой вопрос здесь такой: что именно происходит, когда люди взаимно сигнализируют друг другу и истолковывают жесты друг друга? На Рис. 4 представлены важнейшие процессы: использование фондов имплицитного знания [58], или в моей терминологии, «фон-дообразование» <stock-making>, включающее ряд сигналь­ных процессов, а именно сценическую постановку взаимо­действия <stage-making> — [30], постановку ролей <role-ma-king) — [64], выдвижение притязаний <claim-making> — [33] и придание значения ситуации <account-making> — [26] и другое использование фондов знания или овладение фонда­ми <stock-taking>, охватывающее ряд процессов истолкова­ния, в частности принятие ситуации в расчет <account-ta-king> — [26], принятие притязаний <claim-taking> — [33], принятие [на себя] роли <role-taking> — [46] и типизацию, принятие типа <type-taking> — [58]. Я не могу детально рас­смотреть здесь эти процессы, особенно потому, что модель на Рис. 4 черпает из очень разных теоретических традиций, но все же кратко остановлюсь на каждом из них.

Джордж Герберт Мид впервые четко определил, что вза­имодействие — это «разговор жестов». Люди сигнализиру­ют о ходе своих действий (сознательно и бессознательно), делая соответствующие жесты, и одновременно истолковы­вают жесты других. В этом одновременном процессе сигна­лизации и интерпретации люди настраивают, взаимно при­спосабливают свое поведение, причем схема такой настрой­ки оказывается функцией указанных выше мотивационных процессов. Чтобы сигнализировать и истолковывать, дейст­вующие черпают из того, что Альфред Шюц называл «на­личным фондом знания», или хранилищами явных и имплицитных смыслов, концепции, процедур, правил, устано­вок и образцов понимания, постепенно приобретаемых ин­дивидами, поскольку они живут, растут и участвуют в по­стоянно существующих общественных отношениях. Что­бы сигнализировать, индивиды создают фонды, то есть чер­пают из упомянутых фондов знания, дабы подготовить или выстроить линию поведения для самих себя. Соответствен­но, чтобы истолковывать жесты других, индивиды должны овладеть фондами, то есть им приходится брать из своих фондов знания, чтобы «осмыслить» сигналы других. Этот одновременный процесс создания фондов и овладения фон­дами часто протекает имплицитно и бессознательно. Однако когда сигналы не признаются другими, когда такие сигналы нелегко истолковывать или когда мотивы онтологической безопасности, самоутверждения, прироста ресурсов и фак­тически не находят удовлетворения (см. суждение II), тогда эти процессы создания фондов и овладения фондами [зна­ния] становятся гораздо более ясно выраженными.

В средней части модели на Рис. 4 сделана попытка при­мирить ранние интуиции Мида и Шюца с тем, что иногда рассматривают как антагонистические традиции. Но эти традиции на деле не антагонистичны, ибо каждая что-то вносит в синтетическое изображение взаимодействия. По­пробуем подтвердить совместимость разных традиций, об­суждая каждый из элементов, обозначенных в средней час­ти Рис. 4.

Гофман впервые ясно показал, что взаимодействие всег­да включает «сценическую постановку». Эту идею недавно стал также развивать Гидденс [29]. Люди имеют представле­ние о «сценическом ремесле» в том смысле, что они «зна­ют», по меньшей мере имплицитно, о таких вещах, как относительное расположение действующих лиц, передви­жения вперед и назад между «авансценой» и «задником» и другие аспекты демографического пространства. Своим расположением в пространстве или передвижением в прост­ранстве люди сигнализируют другим о своих намерениях и ожиданиях. Без этой способности извлекать нужное из фондов знания и «ставить» для самих себя свое «появление -на сцене» взаимодействие было бы затруднено, поскольку индивиды не смогли бы использовать свое расположение и передвижение в пространстве, чтобы сообщить другим о своих соответствующих действиях.

Много из этих манипуляций с пространственным распо­ложением предназначено облегчить то, что Ральф Тернер назвал «постановкой роли», или оркестровкой жестов, что­бы сигнализировать, какую роль некто собирается играть в ситуации. В таких «постановках ролей» люди не полага­ются исключительно на сценическое умение. Они распола­гают фондами «ролевых концепций», которые обозначают характерные совокупности жестов и последовательности поступков, связанные с определенной линией поведения. Эти ролевые понятия можно очень тонко настроить так, например, что мы сможем различить, как исполняется не только «роль студента» вообще, но и разновидности этой роли (учебная, научная, спортивная, общественная и т. д.). Таким образом, люди располагают обширным репертуаром ролевых понятий, и из этого репертуара они пытаются соз­дать роли для самих себя, организуя подачу своих жестов. Конечно, роли, которые они готовят для себя, ограничены не только существующей социальной структурой (напри­мер, студенты не могут быть профессорами), но также их фондами самовосприятий и самоопределений. Поэтому лю­ди выбирают из своего репертуара ролей те, которые согла­суются с названными фондами. Некоторые из этих самовос­приятий вытекают из центральной концепции Я, которая мотивирует взаимодействие. Но люди располагают также фондами более периферийных и ситуационных образов са­мих себя. Например, некто может признать без большого ущерба для самооценки и без понижения морального уровня «центрального Я», что он не в ладах со спортом, и, как следствие, это лицо разработает для себя роль, которая соответствует его «образу Я», не имеющего сноровки в «иг­ровых ситуациях». Без этой способности ставить роли вза­имодействие было бы чрезмерно нервозным и требовало бы больших затрат времени, поскольку индивиды не смогли бы заранее предполагать, что их «оркестровка» жестов сиг­нализирует другим о конкретной линии поведения. Но по­скольку есть общепринятые представления о различных типах ролей, индивиды могут сигнализировать о своих на­мерениях и быть уверенными, что другие будут понимать их и впредь, без необходимости все время сигнализировать' о предлагаемой линии поведения.

Хотя в «критическом проекте» Юргена Хабермаса мно­гое мне кажется излишне идеологизированным, идеализированным и местами социологически наивным, тем не менее его обсуждение «идеального речевого акта» и «коммуника­тивного действия» [33] открывает одну из основных движу­щих сил в человеческом взаимодействии: процесс выдвиже­ния «притязаний на значимость». В процессе взаимодейст­вия индивиды выдвигают «притязания на значимость», ко­торые другие могут принимать или оспаривать. Такие при­тязания подразумевают утверждения (как правило, импли­цитные, но иногда и явные) о подлинности и искренности жестов как проявлений субъективного опыта; о действен­ности и эффективности жестов как показателей выбора средств для известной цели; и о правильности действий с точки зрения соответствующих норм. Я не разделяю идео­логической точки зрения Хабермаса, согласно которой вы­движение притязаний (и возражения, и дискурс, могущие затем последовать) якобы выражает самую суть человече­ского освобождения от форм господства. Однако я полагаю, что взаимодействие действительно включает тонкий и обычно имплицитный процесс, посредством которого каж­дая участвующая сторона «заверяет» в своей искренности, эффективности и подчинении правилам. Такие притязания связаны с «постановкой ролей», но опираются также и на общие фонды знания о нормах, на совместные представле­ния о честном поведении и на обусловленное культурой согласие относительно взаимосвязи целей и средств.

Наконец, последний сигнальный процесс связан с выдви­жением притязаний, а более непосредственно — с фондами «этнометодов», таких как «принцип etcetera», порядок сле­дования бесед, нормальные формы и другие «народные» практические приемы [15; 35], при помощи которых инди­виды имеют обыкновение создавать у себя ощущение соци­ального порядка. Поэтому сигнализирование всегда вклю­чает процесс придания значения ситуации, в ходе которого индивиды используют обыденно-народные методы или про­цедуры для убеждения других в том, что они разделяют с ними общий мир фактов. «Провоцирующие эксперименты» Гарфинкеля [25; 26] и другие использования бесед [35] ука­зывают, что такие процедуры имеют решающее значение для гладкого взаимодействия; когда эти «этнометоды» не используются либо когда их не понимают или не принима­ют, взаимодействие становится проблематичным. Таким образом, многое из того, о чем индивиды сигнализируют другим, есть попытка придать [чему-либо] в данной ситу­ации значение реальности и фактичности.

Одновременно с этими четырьмя сигнальными процесса­ми: постановкой сцены, постановкой ролей, выдвижением притязаний и приданием значения — идут ответные процес­сы истолкования сигналов, подаваемых другими. Более то­го, до известной степени люди толкуют и свои собственные сигналы, и потому взаимодействие требует рефлексивного отслеживания как своих, так и чужих жестов.

«Придание значения» идет бок о бок с «принятием в расчет», в ходе которого сигналы других, а также и собст­венные, особенно принадлежащие к фондам истолковываю­щего понимания, используются для образования набора не­явных предположений об основных чертах обстановки вза­имодействия. Т. е. действующие толкуют определенные классы сигналов (это и есть «народные» методы), чтобы «заполнить пробелы», «придать смысл» тому, что делают другие, а также чтобы почувствовать себя (возможно, в какой-то мере иллюзорно) в одном социальном пространст­ве с другими.

С таким «этнометодизированием» (если позволительно изобретать еще одно слово в области, и так переполненной лингвистическими нововведениями) связана другая сторона выдвижения притязаний, по Хабермасу: «понимание при­тязаний». «Притязания» других (и самого исходного дейст­вователя) на искренность, нормативную правильность и эффективность отношения средств к целям истолковыва­ются в свете накопленных запасов нормативных предста­влений, культурно одобряемой формулы «средства—цели» и стиля удостоверения притязаний. Такое истолковыва-ние может вести к принятию притязаний или повлечь «воз­ражения» какому-то одному или всем трем типам притя­заний. Если случается последнее, тогда подается сигнал о контрпритязаниях и взаимодействие будет циркулиро­вать вокруг процессов выдвижения и принятия притяза­ний до тех пор, пока притязания на значимость всех участ­ников не будут одобрены (или же пока некий набор притя­заний не будет просто навязан другим благодаря способ­ности принуждать или возможности контролировать ре-сурсы).

Третий процесс истолкования Мид впервые концепту-влизировал как «принятие [насебя] роли» и «принятия [на себя] роли» другого, а Шюц назвал «взаимностью перс­пектив». Жесты или сигналы других людей используются, чтобы поставить себя в положение другого или усвоить се­бе его особенную точку зрения. Такое «принятие роли» име­ет несколько уровней. Первый — это нечто противополож­ное «постановке роли»; запасы ролевых концепций исполь­зуются, чтобы определить, какую роль играют другие. Вто­рой, более глубокий уровень — это использование фондов согласованных представлений о том, как обычно действуют люди в разного вида ситуациях, когда пытаются реконстру­ировать глубинные характеристики, необходимые для по­нимания того, почему данное лицо ведет себя определенным образом. Вместе оба названных уровня «понимания роли» индивидами могут обеспечить правильный взгляд на веро­ятные способы и направления поведения других людей.

Иногда взаимодействие включает то, что Шюц называл «типизацией», или взаимодействием в категориях «идеаль­ных типов». Ибо многие взаимодействия подразумевают сперва представление других в стереотипных категориях и затем обращение с ними как с нелицами или чем-то иде­альным. Тем самым «принятие роли» может незаметно пе­рейти в «принятие типа», когда ситуация не требует особо чувствительных и тонко настроенных истолкований моти­вов, эмоций и установок других. Если «принятие типа» — реальный процесс, то другие истолковательные процессы (принятие роли, принятие притязаний и принятие в расчет ситуации) сходят на нет, ибо они в сущности уже «запро­граммированы» в фондах стереотипных ролей и категорий, используемых для типизации.

Итак, я рассматриваю взаимодействие как двойственный процесс одновременного сигнализирования и истолкования, питаемый запасами знания, приобретенного индивидами. В различных теоретических подходах выделялись разные аспекты этого основного процесса, но ни один не описывает динамики взаимодействия с достаточной полнотой. В моде­ли на рис. 4 сделана попытка объединить упомянутые под­ходы в один, рассматривающий процессы сигнализирова­ния и истолкования как взаимосвязанные. Чтобы завер­шить этот синтез разных подходов к процессу взаимодейст­вия в аналитической теории, переформулируем ключевые элементы нашей модели в несколько «законов взаимодей­ствия».

III. Степень взаимодействия между индивидами в неко­торой ситуации есть совместная и положительная функ­ция их соответствующих уровней (а) сигнализирования я (б) истолкования.

(а) Уровень сигнализирования есть совместная и поло­жительная функция уровня сценической постановки, по­становки ролей, выдвижения притязаний и придания значения.

б) Уровень истолкования есть совместная и положи­тельная функция степени принятия в расчет, принятия притязаний, принятия ролей и принятие типа.

IV. Степень взаимного приспособления и сотрудниче­ства между индивидами в ситуации взаимодействия есть положительная функция степени, в какой они владеют общими фондами знания и пользуются ими в своем сиг­нализировании и истолковании.

Процессы структурирования. Большая часть любого взаимодействия протекает в рамках существующей струк­туры, созданной и поддерживаемой предыдущими взаимо­действиями. Такие структуры лучше всего рассматривать как ограничивающие параметры [12а], поскольку они обо­значают пределы «сценической деятельности» индивидов, помещая их в реальное физическое пространство; ограничи­вают виды возможных процессов утверждения значимости притязаний и возражений; обеспечивают контекстуальную основу для учета всех видов деятельности, которые позволя­ют людям развивать чувство реальности; диктуют возмож­ные виды постановки ролей; дают наметки для понимания ролей; организуют людей и виды их деятельности в направ­лениях, которые поощряют (или тормозят) взаимную типи­зацию.

И все же, так как индивиды проявляют отчетливое моти-вационное своеобразие и так как существующие структуры задают лишь некоторые параметры для процессов инсцени­рования, утверждения значимости взаимных притязаний, постановки ролей и типизации, то всегда остается извест­ный потенциал для перестройки, переструктурирования ситуаций. Но основные процессы, участвующие в такой перестройке, — те же, что служат поддержанию существу­ющей структуры, и потому мы можем пользоваться одина­ковыми моделями и суждениями, чтобы понять как структурирование, так и переструктурирование. На Рис. 5 я пред­ставляю мои взгляды на динамику этих процессов.

Сначала я обрисую свое понимание того, что такое «стру­ктура». Во-первых, это процесс, а не вещь. Если воспользо­ваться модными теперь терминами, структура «производит­ся» и «воспроизводится» индивидами во взаимодействии. Во-вторых, структура указывает на упорядочение взаимо­действий во времени и пространстве [16; 28; 29]. Временное измерение может обозначить процессы, которые упорядочи­вают взаимодействия для некоторого конкретного множест­ва индивидов, но гораздо важнее организация взаимодейст­вий для последовательных множеств <sucsessive sets> ин­дивидов, которые, проходя сквозь существующие структур­ные параметры, воспроизводят эти параметры. В-третьих, такое воспроизводство структуры обусловлено, как это ак­центировано понятиями на правой стороне Рис. 5, способ­ностью индивидов во взаимодействии «регионализиро-вать», «рутинизировать», «нормативизировать», «ритуали-зировать» и «категоризировать» свои совместные действия. Проанализируем теперь эти пять процессов более подробно.

Когда индивиды занимаются «сценической постанов­кой» (см. Рис. 4), они обговаривают использование про­странства. Они решают такие вопросы: какую территорию кто занимает; кто, куда и как часто может передвигаться; кто может входить в данное пространство и оставаться в нем, и тому подобные проблемы демографии и экологии взаимодействия. Если действователи смогут достичь согла­сия по таким вопросам, они «регионализируют» свое вза­имодействие в том смысле, что их пространственное распо­ложение и мобильность начинают следовать определенно­му образцу. «Переговоры» по использованию пространст­ва, безусловно, облегчаются, когда имеются вещественные опоры в виде улиц, коридоров, строений, кабинетов и слу­жебных зданий, что сразу сужает круг переговоров. Равно важны, однако, и нормативные соглашения относительно того, что «значат» для индивидов эти опоры, а также другие межличностные сигналы. Т. е. регионализация подразу­мевает правила, соглашения и представления о том, кто какое пространство может занимать, кто может удерживать «желаемое» пространство и кто может передвигаться в про­странстве (вот почему на Рис. 5 стрелка идет от «нормати-визации» к «регионализации»). Другая важная сила, кото­рая связана с нормативизацией, но является также независимым и самостоятельным фактором, — это рутинизация. Регионализация деятельности во многом облегчается, ког­да совместные действия рутинизированы: индивиды дела­ют приблизительно одно и то же (движения, жесты, раз­говоры и т. д.) в одно время и в одном пространстве. И на­оборот, рутинизации и нормативизации способствует регио-нализация. Следовательно, между этими процессами имеет­ся взаимная обратная связь. Установившиеся регулярные процедуры облегчают упорядочение пространства, но раз упорядочение произошло, эти рутинные практики стано­вится нетрудно поддерживать (разумеется, если простран­ственный порядок рушится, то же происходит и с рутинны­ми процессами).

На Рис. 5 видно, что создание норм, или «нормативиза-ция», как я это называю, оказывается критической точкой в процессе структурирования. К сожалению, понятие «нор­мы» стало немодным в социологической теории, главным образом, из-за его ассоциаций с функционализмом. Я пред­лагаю сохранить это понятие, но использовать его за рам­ками простых положений типа: для «каждой статусной позиции имеются обслуживающие ее нормы» или «роли суть узаконения нормативных ожиданий». Оба эти положе­ния иногда верны, но все же они — больше особый случай нормативного взаимодействия, чем общее правило. Рис. 5 показывает, что я рассматриваю нормы как процесс, возни­кающий в связи с проблемами утверждения значимости притязаний, учета ситуации и принятия ролей. Когда люди «переговариваются» о том, что считать правильным, долж­ным и эффективным (процесс утверждения значимости), когда они переговариваются о процедурах истолкования или «этнометодах», нужных для возникновения у них чув­ства общей реальности (учитывание ситуации), и когда они пытаются поставить себя на место других и перенять их «перспективы» (принятие роли), — они действительно разрабатывают некие имплицитные, временно обязыва­ющие «соглашения» о том, как им следует взаимодейство­вать и приспосабливать свое поведение друг к другу. Если бы люди не умели этого делать, взаимодействие было бы слишком трудным, ибо тогда мы бы постоянно и непра­вильно спорили о надлежащем поведении. Регионализа­ция, рутинизация и ритуализация (последнее понятие обо­значает стереотипные последовательности «жестов» в среде участников взаимодействия) помогают развитию этих имплицитных соглашений. Такие нормы становятся частью общих фондов знания и используются в соответствующих контекстах. И в самом деле, многое в принятии ролей, в учете ситуации и в утверждении значимости взаимных при­тязаний вертится вокруг усилий людей растолковать [друг другу] в конкретной ситуации, какие именно нормы бе­рутся из запасов знания.

Привычные, регулярные и неизменные процедуры («ру­тины») также составляют важную часть в процессе структу­рирования. Если какие-то множества действователей участ­вуют в более или менее одинаковых последовательностях поведенческих актов во времени и пространстве, тогда орга­низация взаимодействия сильно облегчена. И наоборот, на рутинные процессы влияют другие структурирующие про­цессы — регионализации, нормативизации, ритуализации и категоризации. Когда разные виды деятельности упорядо­чены в пространстве, легче устанавливать рутинную прак­тику. Если существуют соглашения по нормам, тогда уско­ряется формирование рутинных процессов. Если к тому же взаимодействие может быть ритуализовано, так что кон­такты между людьми включают стереотипные последова­тельности жестов, тогда рутинные процессы можно поддер­живать без большой «межличной работы» (т. е. без активно­го и осознанного сигнализирования и истолкования). А ког­да действователи имеют возможность успешно «категоризи-ровать» друг друга в качестве безличных объектов и тем самым взаимодействовать без больших усилий при сигнали­зировании и истолковании, тогда легче закреплять и под­держивать рутинные процессы.

Еще один существенный элемент в структурировании — ритуалы. Ибо если действователи могут начинать, поддер­живать и заканчивать взаимодействие в разных ситуациях стереотипными разговорами и жестикуляцией, взаимодей­ствие будет протекать глаже и упорядочиваться быстрее. Какие именно ритуалы исполнять, как их исполнять и ког­да — все это нормативно определено. Но ритуалы — также и результат рутинизации и категоризации. Если действова­тели способны представить друг друга в простых категори­ях, тогда их взаимодействие будет ритуализовано (включая предсказуемое начало и прекращение жестов) в некоей ти­пичной форме беседы и жестикуляции между началом и окончанием ритуальных действий. Аналогично рутинные виды деятельности способствуют формированию ритуалов, ибо, стремясь подкрепить свои установившиеся рутинные практики, индивиды пытаются ритуализировать взаимо­действие, чтобы удержать его от вторжения (путем навязы­вания сознательной «межличной работы») в свою привыч­ную рутину. Но, возможно, наиболее важно то, что ритуалы связаны с расстановкой ролей, когда индивиды торгуются за соответствующие роли для себя, и, если они смогут дого­вориться о взаимодополняющих ролях, тогда они смогут многое ритуализовать в их взаимодействии. Это особенно вероятно в случае, когда соотносящиеся роли неравны с точки зрения власти [16].

Последний из рассматриваемых основных структуриру­ющих процессов — категоризация, плод переговоров людей о том, как взаимно типизировать друг друга и свои отноше­ния. Этому процессу категоризации друг друга и любого отношения помогают успешная постановка ролей и рути-низация, а также и ритуализация данного отношения. Ка­тегоризация помогает индивидам трактовать друг друга как безличные объекты и экономить время и энергию, потреб­ные при тонко настроенных и избирательных процессах сигнализации и интеграции. Таким образом, их взаимодей­ствие сможет гладко протекать во времени (при повторных контактах) и в пространстве (без повторных переговоров о том, кто где должен быть).

Я не могу углубляться здесь во все тонкости этих пяти процессов, но стрелки на Рис. 5 показывают, в каком на­правлении я развил бы более подробный анализ. Поскольку люди взаимно подают сигналы и создают интерпретации, они вовлекаются в процессы инсценирования, утверждения значимости, учитывания, принятия роли, постановки роли и типизации, которые, соответственно, подразумевают пе­реговоры касательно пространства, притязаний на значи­мость, процедур истолкования, взаимности перспектив, со­ответствующих ролей и взаимных типизации. Из этих про­цессов вырастают структурирующие процессы регионализа-ции, рутинизации, нормативизации, ритуализации и кате­горизации, которые организуют взаимодействие во времени и пространстве. В свою очередь, эти структурирующие про­цессы служат структурными параметрами, которые удер­живают в определенных пределах интерактивные процессы инсценирования, утверждения значимости, учитывания, принятия роли, постановки роли и типизации. Таково в общих чертах видение процесса структурирования, который охватывает значительную часть аналитико-теоретиче-ской работы по истолкованию «социальной структуры» на уровне микровзаимодействий. Завершим этот обзор форму­лировкой нескольких «законов структурирования».

V. Степень структурирования взаимодействий есть по­ложительная и аддитивная функция степени, в какой это взаимодействие может быть (а) регионализировано, (б) рутинизировано, (в) нормативизировано, (г) ритуа-лизировано и (д) катетеризировано.

(а) Степень регионализации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды способны успешно договориться об ис­пользовании пространства и рутинизировать, а так­же нормативизировать свою совместную деятель­ность.

(б) Степень рутинизации взаимодействия есть положи­тельная и аддитивная функция степени, в какой ин­дивиды способны нормативизировать, регионализи-ровать, ритуализовать и категоризировать свою сов­местную деятельность.

(в) Степень нормативизации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды могут успешно договариваться о притяза­ниях на значимость, процедурах истолкования и взаимности перспектив, а также регионализиро-вать, рутинизировать и ритуализировать свою совме­стную деятельность.

(г) Степень ритуализации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды могут успешно договариваться о взаимно­сти перспектив, равно как и о взаимодополнитель­ности ролей, и нормативизировать, рутинизировать и категоризировать свою совме-стную деятельность.

(д) Степень категоризации взаимодействия есть поло­жительная и аддитивная функция степени, в какой индивиды могут успешно договариваться о взаимных типизациях и взаимодополнительности ролей, а так­же ритуализировать и рутинизировать свою совмест­ную деятельность.

Этим завершается мой обзор разработок по микродина-Мике в аналитической теории. Очевидно, что я заимствовал идеи у ученых, которые возражали бы против зачисления в стан аналитических теоретиков, но в той степени, в какой аналитическая теория обращается к проблеме микропроцес­сов (Рис. 3,4 и 5), она схватывает устремления этого теоре­тизирования. То же справедливо и в отношении суждений I—V. За некоторым заметным исключениям (см., напр.: [16; 17; 29; 65]) — представители аналитического теоре­тизирования сосредоточились на макродинамике, предпо­читая рассматривать взаимодействие как некую данность, как случайные процессы (см., напр.: [45]) или как расчет [12]. Перейдем теперь к этому макроподходу.

Макродинамика

В социологическом теоретизировании нет ясности по поводу того, что конституирует «макрореальность». Неко­торые макросоциологи сводят все к анализу структурных свойств, независимых от процессов, идущих среди индиви­дов (см., напр.: [12; 44]). Другие смотрят на макросоциоло­гию как на анализ различных способов соединения микро­единиц, ведущего к возникновению крупных организаци­онных и социетальных [т. е. проходящих в масштабах всего общества] процессов (см., напр., [16; 17]). Критики обычно воспринимают весь макроанализ как реификацию или ги-постазирование [39]. И все-таки, несмотря на разные виды критики и явную понятийную неразбериху по вопросу о микробазисе социальной структуры, трудно отрицать про­стой факт общественной жизни: человеческие популяции растут, образуют большие по численности объединения и сложные социальные формы, которые распространяются на обширные географические регионы и существуют дли­тельные исторические периоды. Утверждать, как делают многие, что такие формы можно анализировать исключи­тельно на основе составляющих их действий и взаимодей­ствий индивидов, было бы ошибкой. Такие редукционист-ские подходы порождают концептуальную анархию, по­скольку так никогда не увидишь «леса за деревьями» или даже деревьев за отдельными ветками.

Конечно, нет сомнений, что макропроцессы включают взаимодействия среди индивидов, но зачастую разумнее вывести эту посылку за пределы анализа. Ибо точно так же, как для решения большинства аналитических задач при изучении многочисленных свойств взаимодействия по­лезно игнорировать физиологию дыхания и кровобращения, во многих случаях разумно пренебречь индивидами, индивидуальными актами и индивидуальными взаимодей­ствиями. Естественно, конкретное знание того, что делают люди при регионализации, рутинизации, нормативизации, ритуализации и категоризации своих взаимодействий (см. Рис. 5), может послужить полезным дополнением к макро­анализу. Но такое изыскание не может заменить чистый макроанализ, занимающийся процессами, благодаря кото­рым все больше действующих собираются вместе, диффе­ренцируются и интегрируются (см. Рис. 2). Такова моя по­зиция и позиция большинства аналитических теоретиков (см. [61]).

Рис. 6 дает представление о моих взглядах на основопо­лагающие макродинамические процессы человеческой орга­низации. Я разбил их, согласно Рис. 2, на три группы: процессы скопления <assemblage>, или приращения инди­видов и их производительных способностей в пространст­ве; процессы дифференциации, или увеличения числа раз­личных подъединиц и культурных символов среди возрос­шего населения и процессы интеграции, или увеличения степени координации отношений между подъединицами некоторой возросшей человеческой популяции. Но в отли­чие от моего анализа микропроцессов я не даю трех отдель­ных моделей этих макропроцессов. Я создал одну составную модель, которую можно разбить на части и развить более детально. Я планирую предпринять такой анализ в ближай­шем будущем, но для целей этой статьи модель представле­на в упрощенной форме.

а) Процессы приращения. Прежние теоретики социоло­гии, особенно Герберт Спенсер [60] и Эмиль Дюркгейм [1], хорошо понимали эту динамику. Они сознавали, что рост населения (популяции), его концентрации в ограниченном пространстве и способы его производства взаимозависимы. Характер этой взаимозависимости показан направлением стрелок на Рис. 6: рост размеров популяции и производст­во взаимно усиливают друг друга с каждым циклом обрат­ной связи и с каждым увеличением показателей другого фактора, особенно когда показатели наличия материаль­ных, организационных и технологических ресурсов высо­ки; концентрация связана с ростом размеров популяции и Уровнями производства, и, хотя между этими силами имеет­ся некоторая обратная связь, она вторична и не указана в данной упрощенной версии нашей модели.

В свою очередь каждый из этих трех процессов связан с другими силами, перечисленными в левой части Рис. 6. Концентрация населения зависит от доступного ему про­странства и способа актуальной организации такого про­странства (а также и от существующих образцов социаль­ной организации подгрупп: см. стрелку наверху Рис. 6). Рост размеров человеческих объединений связан с результирующим показателем иммиграции в данную популяцию, местным коэффициентом естественного прироста населения (расширенного воспроизводства) и внешними актами присоединения (т. е. слияниями, завоеваниями, союзами и т. д.). Производство связано с уровнем соответствующих ресурсов, главным образом материальных, организационных, технологических и политических (см. стрелку обратной связи внизу Рис. 6). Суммируем эти процессы в виде нижеследующей простой совокупности «законов приращения».

 

VI. Уровень приращения для популяции есть мультипликативная функция ее (а ) размера и скорости роста, (б) степени экологической концентрации и (в) уровня производства (явная тавтология, устраняемая ниже).

(а) Размер и скорость роста популяции есть аддитивная и положительная функция внешнего притока [ресурсов], внутреннего прироста, внешнего присоединения и уровня производства.

(б) Степень концентрации популяции есть положительная и аддитивная функция ее размера и скоростироста, уровня производства, способности организовать пространство, количества и разнообразия ее подгрупп и одновременно — обратная функция размеров доступного для нее пространства.(в) Уровень производства для популяции есть положи­тельная мультипликативная функция ее размера и скорости роста, уровня материальных, организаци­онных и технологических ресурсов, а также способ­ности мобилизовывать власть.

б) Процессы дифференциации. Увеличение концентра­ции, скорости роста размеров популяции и производства поднимают уровень конкуренции за ресурсы среди социаль­ных подразделений. Такая конкуренция, как подчеркива­ли Спенсер и Дюркгейм, стимулирует процесс дифферен­циации среди индивидов и организационных подразделений в данной человеческой популяции. Эта дифференциа­ция — результат двух взаимоусиливающих друг друга цик­лов: один сводится к процессам конкуренции, специализа­ции, обмена и развития отличительных качеств <attributes> или тому, что я называю «атрибутизацией», а другой— к процессам конкуренции, обмена, власти и контроля над ресурсами. В свою очередь эти два цикла порождают три взаимосвязанных формы дифференциации: подгруппы или разнородность (гетерогенность), подкультуры или симво­лическое разнообразие; иерархии или неравенства [12а]. Но прежде чем анализировать эти основные формы диффе­ренциации, вернемся к взаимоусиливающим циклам, по­рождающим их.

Конкуренция и обмен взаимосвязаны. Конкуренция бу­дет все время порождать обменные отношения среди диффе­ренцированных действователей, и, наоборот, обменные от­ношения будут, по крайней мере на первых порах, увеличи­вать уровень конкуренции [12]. И обмен, и конкуренция порождают специализацию видов деятельности [1; 60], по­скольку некоторые участники могут «переиграть» других и тем ускорить дифференциацию видов деятельности и поскольку обменные отношения побуждают действователей специализироваться в снабжении друг друга разными ре­сурсами [22]. Конкуренция, обмен и специализация — все действует в направлении формирования отличительных ат­рибутов (ресурсных потенциалов, видов деятельности, сим­волов и других параметров) среди действующих [12а]. Бо­лее того, процессы накопления [ресурсов] внешнего присо­единения также могут работать на увеличение отличий среди действующих субъектов, поскольку новые члены по­пуляции могут приходить из очень разных систем (см. стрелку наверху Рис. 6). В свою очередь, эти различия спо­собствуют обмену различными ресурсами, конкуренции и специализации.

Взаимоусиливающие результаты конкуренции, обмена, мобилизации власти и контроля над ресурсами закрепля­ют и интенсифицируют этот цикл. Конкуренция и обмен всегда влекут за собой попытки мобилизовать власть [12]. Такая мобилизация увеличивает, по меньшей мере на вре­мя, конкуренцию и обмен. Опираясь на эту систему положи­тельной обратной связи, некоторые действователи имеют возможность использовать власть, чтобы контролировать те ресурсы (символические, материальные, организационные и т. д.), которые будут увеличивать их власть, их спо­собность вступать в обмен и их конкурентоспособность. И существующие формы политической централизации рабо­тают, как показывает стрелка внизу (Рис. 6), на увеличение как мобилизации власти, так и контроля над ресурсами. В свою очередь эти процессы мобилизации и контроля подни­мают уровень специализации и развивают отличительные атрибуты, ибо они ускоряют (до известной степени) конку­ренцию и поощряют обмен.

Многие из этих взаимных причинных эффектов в наших двух циклах представляют собой либо нелинейные, либо ступенчатые логические s-функции. То есть они до какого-то момента увеличивают свои значения, а затем увеличение прекращается или наступает спад. Такая модель отношений отчасти объясняется тем, что процессы, присущие этим циклам, самопреобразуются. Например, обмен увеличивает конкуренцию, но раз была мобилизована власть и установ­лен соответствующий контроль над ресурсами, обмен, ско­рее всего, станет «институционализированным» [12] и сба­лансированным [22], тем самым уменьшая конкуренцию. Другой пример: конкуренция увеличивает мобилизацию власти и в результате — контроль над ресурсами, но раз уж они возросли, эта власть и контроль могут быть исполь­зованы, чтобы подавить конкуренцию, по меньшей мере, на время. Эти примеры показывают, что существует мно­жество подпроцессов, кроме тех, что изображены на Рис. 6. Их тоже можно включить в модель при более тонком ана­лизе, но для моих целей здесь достаточно лишь упомянуть о них.

Эти два цикла определяют три основных вида дифферен­циации: формирование подгруппе высокой внутренней со­лидарностью и с плотной (относительно других подгрупп) сетевой структурой; формирование различающихся суб­культур, у которых фонды знания и репертуары символов различны, а отличительность есть и причина, и следствие формирования подгрупп; формирование иерархий, различа­ющихся по соответствующим долям материальных, полити­ческих и культурных ресурсов, которыми владеют разные действователи, и по пределам, в каких «совпадают» [19; 20], «коррелируют» [43] или «консолидируются» [12а] вза­имозависимости при распределении ресурсов. Поэтому сте­пень дифференциации популяции определяется исходя из количества подгрупп, субкультур и иерархий, и чем больше дифференциация, тем сложнее проблемы координации или интеграции для такой популяции. Прежде чем перейти к третьей группе макропроцессов, подытожим эти рассуж­дения в виде нескольких «законов дифференциации».

VII. Уровень дифференциации в некоторой человече­ской совокупности есть положительная и мультиплика­тивная функция количества (а) подгрупп, (б) субкуль­тур и (в) иерархий, различимых в этой совокупности (опять явная тавтология, которая устраняется ниже).

(а ) Количество подгрупп в популяции есть нелинейная и мультипликативная функция уровня обмена, кон­куренции, специализации и атрибутизации среди членов этой популяции и одновременно положитель­ная функция числа субкультур в ней и скорости внеш­него притока и встраивания в нее.

(б) Количество субкультур в популяции есть некоторая аддитивная и s-образная функция уровня конкурен­ции, обмена, специализации, атрибутизации, моби­лизации власти и контроля над ресурсами и одновре­менно положительная функция формирования под­групп и иерархий.

(в) Количество иерархий в популяции есть обратная функция мобилизации власти и контроля над ресур­сами и положительная функция конкуренции, об­мена и формирования субкультур, причем степень консолидации иерархий является положительной функцией мобилизации власти и контроля над ре­сурсами и отрицательной функцией конкуренции и обмена.

в) Процессы интеграции. Понятие «интеграции» в об­щем-то туманное, если не оценочное (в смысле, интегра­ция — это «хорошо», а неудовлетворительная интегра­ция — «плохо»), но все же оно полезно как этикетка для нескольких взаимосвязанных процессов. Для меня интегра­ция — это понятие, которое включает три отдельных изме­рения: степень координации социальных единиц; степень их символической унификации и степень противостояния и конфликта между ними.

С этой точки зрения ключевой теоретический вопрос таков: какие условия обеспечивают или тормозят координа­цию, символическую унификацию и противостояние-кон­фликт? В общих чертах ясно, конечно, что существование подгрупп, субкультур и иерархий само по себе увеличивает проблемы соответственно структурной координации, симво­лической унификации и конфликтного противостояния. Следовательно, проблемы интеграции разнообразно диффе­ренцированных единиц имманентны процессу дифференци­ации. Существование таких проблем вызывает к жизни разные силы «избирательного давления», но, как докумен­тально показывает история любого общества, организации, местной общины или иной социальной «макроединицы», наличие такого давления не гарантирует отбора подлинно интегрирующих процессов. В самом деле, при достаточно длительной работе все формы организации дезинтегриру­ются. Тем не менее в большинстве макроаналитических теорий главная ставка сделана на отбор структурных и культурных форм, которые решают в разной степени проб­лемы структурной координации, символической унифика­ции и конфликтного противостояния.

Справа на Рис. 6 я изобразил ключевые процессы инте­грации. Формирование подгрупп и субкультур порождает проблемы координации, которые, в свою очередь, способст­вуют включению в структуру (подъединиц внутрь все более обширных единиц) (подробнее см. [67]) и структурной вза­имозависимости (совмещенному членству в разных подгруп­пах и функциональным зависимостям). Формирование суб­культур и подгрупп ставит также проблему [1] унификации популяции с помощью «общего» и «коллективного созна­ния», или, более универсально, «общих символов» (язык, верования, нормы, фонды знания и т. д.). Создание иерар­хий обостряет эти проблемы. И, наоборот, проблемы уни­фикации могут также повышать избирательное давление в пользу формирования структур, решающих проблемы координации и противостояния, которые связаны с сущест­вованием иерархий и подгрупп.

Чистый итог этих проблем символической унификации сводится к возникновению избирательно направленного давления в пользу символического обобщения или развития абстрактных и высокообобщенных систем символов (ценно­стей, верований, лингвистических кодов, запасов знания), которые способны пополнить символическое разнообразие подгрупп, подкультур и иерархий. Дюркгейм считал этот процесс «ослаблением коллективного сознания» и беспоко­ился об анемических последствиях высокоабстрактных культурных кодов и правил поведения, тогда как Парсонс  [6; 51] называл это «ценностным обобщением» и рассматри­вал его как «интегрирующий» процесс, открывающий путь для дальнейшей социальной дифференциации. Оба они пра­вы в определенном смысле: если обобщенные культурные коды не совместимы, не имеют определенных очертаний, оторваны или не согласуемы с особенными культурными кодами классов, подкультур или подгрупп, тогда они толь­ко отягощают проблемы унификации, но если они совмес­тимы и способны выполнять руководящую роль по отноше­нию к частным кодам, тогда они продвигают интеграцию подгрупп, классов и подкультур. Следовательно, как и по­казывают встречно направленные стрелки на Рис. 6, сим­волическое обобщение может оказаться обоюдоострым ору­жием: оно важно для интеграции дифференцированных систем, но часто неадекватно этой задаче и временами отя­гощает не только проблемы унификации, но также и проб­лемы координации и конфликтного противостояния.

Как подчеркивают все версии теории конфликта, иерар­хии среди социальных единиц, особенно консолидирован­ные, взаимозависимые или наложенные друг на друга, по­рождают проблемы противостояния. Такое противостояние может усилиться, когда почти нет обобщенных символов, но иерархии также порождают тягу к политической цент­рализации в любом из двух направлений. Во-первых, когда существующие элиты стремятся к политической централи­зации, чтобы контролировать оппозицию. Во-вторых, если они не добиваются успеха и терпят поражение в конфликте, то новая элита будет централизовать власть, чтобы утвер­дить свое положение и подавить остатки старой иерархии. Как правило, новая элита апеллирует к обобщенным симво­лам (т. е. идеологиям, ценностям, верованиям), чтобы леги-тимизировать эти усилия, и, если удается, она облегчает себе централизацию власти, создавая легитимный автори­тет. Но, как указывает длинная стрелка обратной связи внизу Рис. 6, эти процессы приводят в движение те самые силы, которые порождают противостояние. И, как показы­вают стрелки справа на Рис. 6, централизованная власть не только подавляет на некоторое время оппозицию, она также важна для включения в структуру и становления взаимозависимости, поскольку эти процессы требуют регу­ляции и контроля в категориях власти и/или авторитета [57]. В самом деле, существование включенности и взаимо­зависимости, так же как и обобщенных символов, способствует политической централизации. Как проясняет стрелка обратной связи наверху (Рис. 6), политически регулируемые включение и взаимозависимость облегчают дальнейшую специализацию видов деятельности. Этот рост специализа­ции запускает динамические процессы, ведущие к эскала­ции проблем символической унификации и координации, которые ведут к большей политической централизации. А она в конечном счете породит оппозицию (это демонстри­рует стрелка обратной связи внизу на Рис. 6) (подробнее см. [38]).

Итак, динамике интеграции внутренне присущи силы, которые увеличивают дифференциацию и трудности инте­грации. Во всех системах в какой-то момент их истории эти проблемы обострялись настолько, что социальный поря­док рушился — и воссоздавался уже в другой форме. Тако­вы, я полагаю, главные выводы из причинно-следственных связей, циклов и петель обратной связи, изображенных на Рис. 6. Завершим этот беглый обзор формулировкой не­скольких «законов интеграции».

VIII. Чем больше степень дифференциации популяции на подгруппы, субкультуры и консолидированные иерар­хии, тем сложнее проблемы структурной координации и конфликтного противостояния в этой популяции.

IX. Чем сложнее проблемы координации, унификации и противостояния в популяции, тем сильнее избиратель­ные давления в пользу структурного включения и вза­имозависимости, символического обобщения и политиче­ской централизации в этой популяции.

X. Чем больше интегрирована популяция благодаря по­литической централизации, обобщенным символам и установившимся образцам взаимозависимости-включе­ния, тем более вероятно, что популяция должна увели­чить степень своей дифференциации и, следовательно, обострить проблемы координации, унификации и про­тивостояния.

АНАЛИТИЧЕСКОЕ ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЕ: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Главная проблема аналитического теоретизирования за­ключается в том, что оно существует во враждебном интеллектуальном окружении. Большинство социальных теоре­тиков не приняло бы моих посылок с первой же страницы этой статьи. Большинство этих теоретиков не согласилось бы, что существуют общие, вневременные и универсальные свойства социальной организации; и опять же большинство не признало бы целью теории выделение этих свойств и развитие абстрактных законов и моделей их действия. В социологической теории, на мой взгляд, слишком много скептицизма, историцизма, релятивизма и солипсизма, вследствие чего теория, как правило, занимается обсужде­нием разных тем и персоналий, а не проблемами оператив­ной динамики социального мира.

В этом очерке я предлагаю вернуться к первоначальному представлению Огюста Конта о социологии как науке. За­щищая данный тезис, я наметил общую стратегию: строить гибкие, сенсибилизирующие аналитические схемы, абст­рактные законы и абстрактные аналитические модели, ис­пользовать каждую их этих трех аналитических стратегий как корректировку к двум другим; затем испытывать абст­рактные суждения на их правдоподобие. Я проиллюстри­ровал эту стратегию, представив мои собственные взгляды на процессы микровзаимодействий и на макроструктурные процессы. Эти идеи носят лишь предварительный и времен­ный характер. Они изложены бегло и в общих чертах. Даже при этом условии мой подход эклектичен и соединяет очень разные научные разработки, и, следовательно, модели и суждения в этой статье представляют на момент ее написа­ния схематический итог аналитического теоретизирования в современной социологии. Наилучшие перспективы для социологии заключаются, по-моему, в дальнейшем разви­тии такого рода аналитической теории.

ЛИТЕРАТУРА

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. Пер. с фр. М.: Наука, 1991.

Дюркгейм Э. Метод социологии //Дюркгейм Э. О разделении обще­ственного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1991.

Конт О. Курс положительной философии. СПб.: Посредник, 1899— 1900, т. 1.

Кун Т. Структура научных революций. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1975.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. 2-е изд. М., 1955. Т. 4. С. 419-^159.

Парсонс Т. Система современных обществ. М.: Аспект Пресс, 1997.

Поппер К. Р. Логика и рост научного знания. Пер. с анг. М.: Прогресс, 1983.

Тернер Дж. Структура социологической теории. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1984.

Alexander J. С. Theoretical Logic in Sociology. 4 vols. Berkeley; Los-Angeles: University of California Press, 1982—1983.

Alexander J. C. et al. The Micro-Macro Link. Berkeley; Los-Angeles: University of California Press, 1986.

Blalock H. M. Causal Inferences in Nonexperimental Research. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1964.

Blau P. M. Exchange and Power in Social Life. New York: Wiley, 1966.

12a. Blau P. M. Inequality and Heterogenety: A Primitive Theory of So­cial Structure. N.Y. The Free Press, 1977.

Blumer H. Symbolic Interaction: Perspective and Method. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Holl, 1969.

Carnap R. Philosophical Foundations of Physics. New York: Basic Books, 1966.

Cicourel А. К Cognitive Socioligy. London: Macmillan, 1973.

Collins R. Conflict Sociology. New York: Academic Press, 1975.

Collins R. Interaction Ritual Chains, Power and Property. In: Alexander et al. The Micro-Macro Link. Berkeley; Los-Angeles: University of California Press, 1986.

Conte A. Systeme de philosophic positive. Paris: Bachelier, 1830— 1842.

DahrendorfR. Toward a Theory of Social Conflict // Journal of Conflict Resolution, 1958, v. 7, p. 170—183.

DahrendorfR. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford (CA): Stanford University Press, 1959.

Duncan O. D. Path Analysis: Sociological Examples // American So­ciological Review, 1966, v. 72, p. 1—10.

Emerson R. Exchange Theory: Part 2. In: J. Berger, M. Zelditch, B. Anderson (eds.). Sociological Theories in Progress, v. 2. Boston: Houghton Mifflin, 1972.

Erikson E. Childhood and Society. New York: Norton, 1950.

Freese L. Formal Theorising // Annual Review of Sociology, 1980, v. 6, p. 187—212.

Garfinkel H. A Conception of, and Experiments with, «Trust» as a Condition of Stable Concerted Actions. In: O. J. Harvey (ed.). Motivation and Social Interaction. New York: Ronald Press, 1963.

Garfinkel H. Studies in Ethnometodology. Cambridge: Polity Press, 1984.

Giddens A. New Rules of the Sociological Method. New York: Basic Books, 1977.

Giddens A. Central Problems in Social Theory. London: Macmillan, 1981.

Giddens A. The Constitution of Society. Cambridge: Polity Press, 1984.

Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. New York: Doubleday, 1959.

Habermas J. On Systematically-Distorted Comunication // Inquiry, 1970, v. 13, p. 205—218.

Habermas J. Knowledge and Human Interests. Cambridge: Polity Press, 1972.

Habermas J. Theory of Communicative Action. 2 vols. v. 1: Reason and the Rationalisation of Society. London: Heinemann, 1981.

Hempel C. G. Aspects of Scientific Explanation. New York: Free Press, 1965.

Heritage J. Garfinkel and Ethnometodology. Cambridge: Polity Press, 1984.

Homans G. C. Social Behavior: Its Elementary Forms. New York: Harcourt, Brace, 1974.

KeatR. and UrryJ. Social Theory as Science. London: Routledge and Kegan Paul, 1975.

Kelley J. and Klein H. S. Revolution and the Rebirth of Inequality // American Journal of Sociology, 1977, v. 83, p. 78—99.

Knorr-Cetina K. D. and Cicourel A. V. (eds.). Advances in Social Theory and Methodology: Toward an Integration of Micro- and Macro-Sociolo­gies. London: Routledge and Kegan Paul, 1981.

Kuhn M. H. and McPartland T. S. An Empirical Investigation of Self-Attitudes // American Sociological Review, 1954, v. 19, p. 68—96.

Kuhn M. H. and Hickman C. A. Individuals, Groups, and Economic Behavior. New York: Dryden Press, 1956.

Lacatos I. Falsification and the Methodology of Scientific Research Programmes. In: I. Lacatos and H. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of Scientific Knowledge. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

Lenski G. Power and Privilege. New York: McGraw-Hill, 1966.

Mayhew B. H. Structuralism versus Individualism // Social Forces, 1981, v. 59, p. 627—648.

Mayhew В. H., Levinger R. Size and Density of Interaction in Human Aggregatives // American Journal of Sociology, 19”*6, v. 82, p. 86—110.

Mead G. H. Mind, Self and Society. Chicago: University of Chicago Press, 1934.

Merlon R. K. Social Theory and Social Structure. New York: Free Press, 1968.

Munch R. Theory of Action: Reconstructing the Contributions of Tol-cott Parsons, Emile Durkheim and Max Weber. 2 vols. Frankfurt a. M.: Suhr-kamp, 1982.

Parsons T. The Structure of Social Action. New York: McGraw-Hill, 1937.

Parsons T. An Outline of the Social System. In: T. Parsons et al. (eds.). Theories of Society. New York: Free Press, 1961.

Parsons T. Societies: Evolutionary and Comparative Perspectives. Englewood Cliffs (NJ): Prentice Hall, 1966.

Parsons T. The System of Modern Societies. Englewood Cliffs (NJ): Prentice Hall, 1971.

Parsons T. Some Problems in General Theory. In: J, C. McKinney, E. C. Tiryakian (eds.). Theoretical Sociology: Perspectives and Developments. New York: Free Press, 1971.

Parsons T. Action Theory and the Human Condition. New York: The Free Press, 1978.

Popper K. R. Conjectures and Refutations. London: Routledge and Kegan Paul, 1969.

Raddiff-Brown A. R. A Natural Science of Society. Glencoe (IL): Free Press, 1948.

Rueschemeyer D. Structural Differentiation, Efficiency and Power // American Journal of Sociology, 1977, v. 83, p. 1—25.

Schiitz A. The Phenomenology of the Social World. Evanston: North­western University Press, 1967.

Shibutani T. A Cybernetic Approach to Motivation. In: W. Buckley (ed.). Modern Systems Research for the Behavioral Scientist: A Sourcebook. Chicago: Aldine, 1968.

Spenser H. Principles of Sociology. New York: Appleton, 1905.

Turner J. H. Theoretical Strategies for Linking Micro and Macro Pro­cesses: An Evaluation of Seven Approaches // Western Sociological Review, 1983, v. 14, p. 4—15.

Turner J. H. Societal Stratification: A Theoretical Analysis. In: G. Seebass and R. Tuomela (eds.). Social Action. Dordreht: D. Riedel, 1985a, p. 61—87.

Turner J. H. In Defence of Positivism // Sociological Theory, 1985b, v. 4.

63а. Turner J. H. The Structure of Sociological Theory. 4th end. Home-wood, 111.: The Dorsey Press, 1986.

Turner R. H. Role-Taking: Process versus Conformity. In: A. M. Rose (ed.). Human Behaviour and Social Processes. Boston: Houghton Mifflin, 1962.

Turner R. H. A Strategy for Developing an Integrated Role Theory // Humboldt Journal of Social Relations, 1980, v. 76 p. 128—139.

Turner ch. 1, 1984.

Wallace W. L. Principles of Scientific Sociology. New York: Aldine, 1983.