• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

ПОЧЕМУ В СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 

Вероятно, в ближайшем будущем социологическое тео­ретизирование претерпит изменения весьма драматиче­ского свойства. Сегодня на передний план выдвинулось, говоря словами Дж. Александера [9], новое движение за теорию: предпочтение отдается эрудиции и тщательной продуманности высказываний. Однако вряд ли можно счи­тать, что благодаря этому после бурь и потрясений конца 60-х — начала 70-х годов в социологии воцарились мир и согласие относительно ее общей парадигмы. Теоретиче­ская социология фактически беззащитна перед лицом мол­чаливого неодобрения многих несоциологов, а также от­крытой критики в рамках самой этой дисциплины, кото­рая, по всей вероятности, будет нередкой (нельзя исклю­чить, что и нынешние ее лидеры предпримут радикально новые ходы).

Слабости современной социологической теории мы мо­жем суммарно представить в виде двух положений.

* Therbom G. Cultural belonging, structural location and human action. Explana­tion m sociology and social science // Acta Sociological Journal of the Scandinavian So­ciological Assosiation. 1991. Vol. 34. N° 3. P. 177—192. — Прим. перев.

© Scandinavian Sociological Association, 1991.© Тезис (рус. перевод).

 

Первое состоит в том, что социальная теория и социаль­ная наука фактически тождествены социологии. Этот факт нашел свое отчетливое выражение в структуре изданного Э. Гидденсом и Дж. Тернером весьма представительного сборника «Социальная теория сегодня» [44]. Дж. Алексан-дер в своей статье «Центральное место классики» [8], поми­мо весьма красноречивой защиты непреходящего централь­ного значения классиков для современного социологиче­ского теоретизирования, проводит противопоставление «со­циальной» и «естественной» науки, хотя в действительно­сти, говоря о первой, он имеет ввиду только социологию.

Это означает, что за скобки выносятся экономические и другие внесоциологические теории социального взаимо­действия, например теория игр. Во всех естественных и гуманитарных дисциплинах существует склонность к ин­теллектуальному шовинизму и близорукости. Однако ин­теллектуальное течение, неспособное принять прямой вы­зов своим постулатам и быстро ответить на него, может оказаться на обочине научной мысли. Мощное продвиже­ние моделей рационального выбора в целом ряде областей социальных исследований, таких, как политология, эко­номическая история и демография, также привело к оже­сточенным контратакам на них или к тщательной провер­ке этих моделей в попытке доказать, что нормы и инсти­туты нельзя редуцировать к индивидуальному рациональ­ному выбору. В результате возникла парадоксальная ситу­ация: в социальных науках ведется яростный спор отно­сительно основных перспектив развития классической со­циологии, в то время как нынешнее социологическое тео­ретизирование отвергает само существование таких пер­спектив (единственным значимым исключением является Дж. Коулмен). В этой дискуссии, имеющей фундаменталь­ное значение, лучшими защитниками классических социо­логических концепций до сих пор были политологи [51; 53; 77], философы [32; 34; 35] и историки [19; 38; 45; 67]. Социологические «ставки» здесь исключительно высоки, и не замечать дискуссию уже невозможно, а мнение, буд­то Парсонс раз и навсегда разрешил «дилемму утилита­ризма», вряд ли будет впредь основополагающим в социо­логической теории.

Второе положение можно сформулировать следующим образом: основная задача социологической теории состоит в концептуализации социального порядка, его возможно­сти и/или социального действия. Приведем несколько при­меров из литературы последних лет. У Гидденса читаем: «Понятия теории структурадии, подобно любой конкури­рующей теоретической перспективе, для множества иссле­довательских целей должны считаться не чем иным, как сенсибилизирующими приспособлениями» [40, 236]. В дру­гой его книге имеется высказывание, что «отправной точ­кой теоретического мышления и эмпирической работы в социальных науках должен считаться анализ повторяю­щейся социальной практики» [43, 252]. Для М. Арчер ос­новной «целью является теоретизирование относительно условий культурной стабильности или изменений» [14, XVIII]. Александер формулирует свои исходные намере­ния так: «Я намерен рассматривать действие как движе­ние в двух основных измерениях: интерпретации и страте-гизации. Эти два аспекта следует считать аналитическими элементами потока эмпирического сознания» [11, 300].

Более амбициозный на первый взгляд, проект «анали­тического теоретизирования» Дж. Тернера [4] тоже ока­зывается лишь разработкой «сенсибилизирующей схемы для анализа человеческой организации».

Из приведенных высказываний ясно, что в преоблада­ющем ныне в общей социологии типе теоретизирования совершенно отсутствует или считается второстепенным именно стремление объяснять. Весьма слаб интерес к во­просам типа: «Почему эти люди действуют таким обра­зом? Почему данный социальный порядок изменяется именно таким образом?»

Не вдаваясь в эпистемологические споры, можно ска­зать, что объяснить нечто — значит дать правдоподобное обоснование того, почему в данной ситуации, в которой су­ществовала по меньшей мере еще одна возможность, акту­ализировалось именно это нечто. Концептуализация — не­обходимая составляющая теоретизирования, и она всегда занимала значительное место в теоретической работе со­циологов. Тем не менее в ближайшем будущем необходи­мость концентрации усилий на разработке, обсуждении и сравнении концептуальных схем, весьма вероятно, будет оспорена или отпадет вовсе.

Как правило, объяснение считается более высокой на-Учной задачей, чем концептуализация, которую часто рассматривают лишь как средство для объяснения цели ис­следования. Теория рационального выбора, бросающая вы­зов всем социальным наукам, сосредоточена непосредствен­но на объяснении. До сих пор компромисс в господству­ющей социологической теории по большей части был ос­нован на интересе к «действию» и к человеку как «дей­ствующему субъекту». В эмпирическую исследовательскую практику социологов во все возрастающей мере экспли­цитно включалось каузальное моделирование в путевом анализе, регрессионных уравнениях, моделях LISREL и т. д. В такой обстановке продолжение исследований того, как следует понимать действующих и человеческое действие, возможно, скоро станет занятием неблагодарным и сомни­тельным.

Объяснение в социальных науках

Уровень чувствительности концептуальных схем, дол­гое время господствовавших в общесоциологической тео­рии, весьма спорен, а различия в повседневной практике социологов-эмпириков крайне велики. Однако, по-моему, существует и некий основной способ социологического объ­яснения. Конечно, он не охватывает все виды объяснения, используемые теми, кто претендует на звание социолога. И тем не менее, достаточно отчетливо видны варианты, которые можно объединить под общим названием неоклас­сической социологии. Основной признак принадлежности к ней — признание работ Дюркгейма, Маркса и Вебера в качестве изначального и классического свода социологии. То же можно сказать и о объяснениях, предлагаемых ин-терпретативной микросоциологией и структурным сетевым анализом. Ниже я попытаюсь дать формулировку данного типа социологического объяснения, соотнося его с други­ми способами объяснения в социальных науках.

В социальных науках предпринимается попытка объяс­нить две группы феноменов — человеческое социальное дей­ствие и результаты человеческого социального действия. Во-первых, ученые-обществоведы выясняют, почему люди действуют именно таким образом в социальных отноше­ниях и во взаимоотношениях с другими людьми. Во-вто­рых, нас интересует совокупность явлений, которые можно обозначить как «результаты» человеческого социаль­ного действия, даже если нам удобнее говорить, скажем, о распределении дохода, возрождении ислама, продолжи­тельности брака. Сохранение или изменение институтов, социальных отношений, моделей, ресурсов, созданных че­ловеком, также можно рассматривать или объяснять в каче­стве результатов человеческого социального действия, не прибегая (непременным образом) к принципу «методоло­гического акционализма» [71].

Прежде всего представим как объясняется действие. Не­обходимые элементы explanandum'& таковы: совокупность действующих, совокупность ситуаций и совокупность веро­ятных действий, имеющих хотя бы две альтернативы. Что касается совокупности действий, то академическое разде­ление труда во многом поделило дисциплины и поддис-циплины социального исследования соответственно изу­чаемым ими типам действия. Так, экономисты занимают­ся действиями различного рода предпринимателей на рын­ке, политологи — политиков и граждан, исследователи процесса обучения — действиями учителей и учеников, а социологи занимаются всем понемножку, кроме специфи­чески экономических, политических и т. д. типов действия. Все же и в неоклассическом синтезе в социологии, и в мо­делях рационального выбора, бросивших вызов социоло­гии, считается, что прагматическое разделение дисциплин соответственно группам действий в научном отношении нерелевантно или, по крайней мере, вторично. Итак, оста­ется два аспекта различения объяснений социального дей­ствия — это характеристика совокупности действующих и характеристика совокупности ситуаций.

При объяснении решающее значение имеет различение вариации, которую мы изучаем, и вариации, которая бе­рется как заданное, либо предопределенное, либо случай­ное. Последние две характеристики отнюдь не синонимич­ны, но для простоты в табл. 1 такое различение не прово­дится. За некоторыми исключениями (о них мы упомянем ниже), в моделях рационального выбора действующие рас­сматриваются как данное. Предполагается, что даны их предпочтения и склонности к максимизациям, а все ос­тальное у них случайным образом различно.

При типичном теоретико-игровом подходе и действу­ющие (ведущие себя рационально), и ситуации рассматриваются как нечто заданное, причем ситуация задается мат­рицей выплат [3; 47; 15]. Объяснение фокусируется на сле­дующих вопросах: какова оптимальная стратегия для каж­дого игрока в данной игровой ситуации? Есть ли у игры равновесное состояние — одно или несколько — и что из этого следует? Теорию игр также распространили и на игры на нескольких аренах, игры в игре, например институци­ональные или конституционные игры [71], в которых ос­новная логика объяснения становится схожей с логикой объяснения в экономике.

Для экономики типично объяснение действия изменчи­востью ситуации, главным образом за счет колебаний цен и доходов [1; 35, 97—98]. Считается, что действующие об­ладают константной характеристикой, максимизируют по­лезность приобретаемого ими набора благ и обладают «ста­бильными предпочтениями». Более того, предполагается, что « предпочтения не изменяются сколь-нибудь существен­но во времени, а также не слишком разнятся относительно богатства и бедности или принадлежности к разным обще­ствам и культурам конкретных участников действия. Пред­посылка стабильности предпочтений обеспечивает прочную основу для предсказания реакций на те или иные измене­ния» [1, 26—27]. Как писал Пшеворский [59, 88], «сила неоклассической экономической науки состоит в способ­ности отделить анализ действия, совершаемого в данный момент, от всего, что создало условия совершения дейст­вия» (курсив мой — Г. Т.). Изменчивость ситуации заклю­чается в вероятных издержках и прибылях как следстви­ях различных решений в момент выбора. При изменении (вероятных) стимулов действующие поступают по-разно­му, но их поведение предсказуемо.

Предположения о максимизации полезности и стабиль­ных предпочтениях не обязательно требуют наличия ка­ких-либо исключительно эгоистических или финансовых предпочтений, не требуют также идентичности предпоч­тений у всех. Для конкретной совокупности действующих специфику «функции полезности» можно определять раз­личными путями, причем для каждой совокупности ины­ми. Но суть экономического объяснения заключается в дру­гом. Объяснение и прогнозирование в экономике обычно опираются на основополагающий тезис, что действующие обладают определенными предпочтениями и подчиняются признанным правилам принятия решений.

Исходный же тезис социологического — и сходного с ним по сути антропологического — объяснения противо­положен экономическому. Экономисты полагают, что в це­лях сколь-нибудь разумного научного анализа следует при­держиваться мнения о стабильности предпочтений и что «о вкусах не спорят», т. е. вкусы людей примерно одина­ковы [65, 76]. Социологи и антропологи, наоборот, исхо­дят из того, что действующие делятся на разного рода кате­гории и группы, относятся к разным историческим эпо­хам. На взгляд социологов и антропологов, социальные действия различаются, потому что неодинаковы сами дей­ствующие, принадлежащие к разным группам, полам, клас­сам, обществам, культурам и т. д.

Вместе с тем обычно предполагается, что ситуации или обстоятельства действия изменчивы и случайны. В терми­нах понимающей социологии, ситуация задается тем, как ее определяют действующие. Возможности выбора, кото­рыми располагает социологически понимаемый действу­ющий, обычно изменяются в зависимости от его ценнос­тей, принятых им норм, понимания им ситуации и от его местоположения в социальной структуре, а не от непосред­ственной ситуации действия. Местоположение в социаль­ной структуре иногда считают «ситуацией», в которой ока­зывается действующий, однако эта «ситуация» является более или менее постоянной характеристикой действующе­го, и ее не следует путать с обстоятельствами совершения отдельного действия, которые надо объяснять особо. Аль­тернативы определяются культурой или «задаются струк­турным образцом» [66, 14 и ел.], так что ситуации дей­ствия отличаются от этих альтернатив несущественно. То, что Стинчкомб в блестящем анализе концепции Р. Мертона — автора, видимо, самых ясных в социологии объясне­ний — называет социально структурированными альтер­нативами [66, 12], в терминах используемого здесь разли­чения «действующий—ситуация» оказывается альтернати­вами, «структурированными» принадлежностью действу­ющего к культуре и его местоположением в структуре.

Политическая наука, как в ее бихевиористском, так и в конституциональном вариантах, традиционно строила свои объяснения на основе различий положения, ценно­стей и интересов действующих и практически не занима­лась общей теорией политического действия как таковой. В последнее время политическая наука стала все чаще при­спосабливать для своих целей экономические модели.

Характерные черты экономического и социологическо­го объяснения можно найти в клеточках 2 и 3 соответ­ственно (см. Табл. 1). Различие между ними ярко проде­монстрировал А. Этциони, недавно высказавший реши­тельные возражения против экономического подхода. Эгци-они утверждает, что «в большинстве случаев выбор осу­ществляется при слабой обработке информации (о ситу­ации — Г. Т.) или вообще без нее и в значительной мере, или даже полностью, зависит от эффективных привязан­ностей или нормативных обязательств (действующих — Г. Т.)* [36, 95]. Иными словами, по Этциони, действу­ющих не заботит ситуация, в которой они находятся, и то, как она меняется: они действуют в соответствии со своими конкретными привязанностями и обязательствами. Выбор по большей части определяется «привычками» и «инерци­ей» действующего, а не ценами и усилиями [36, 161].

С другой стороны, не все социологи стоят на собственно социологической точке зрения. Социальная теория Дж. Ко-улмена [28], известного чикагского социолога, явно изо­морфна экономике и отличается от нее в основном анали­зом обменов правами на совершение действия и их послед­ствиями. В центре микросоциологической теории «состо­яния ожиданий» Дж. Бергера и др. (см. общий обзор этой концепции [21]) тоже стоит вопрос, как внешние условия формируют ожидания действующего относительно пове­дения других.

Следует добавить, что имеются и смешанные схемы объ­яснения. Обычно социологическая дифференциация действующих сочетается в них с экономической точкой зрения на изменение ситуации. Примерами из экономики могут служить теории, в которых центральное место занимают различия в исходных ресурсах или «специфичность акти­вов» действующих (или совокупности действующих) — это в теории международной торговли или в теории организа­ций [5; 78]. Еще один пример — марксистский классовый анализ с применением микроэкономического моделирова­ния [58]. Некоторые течения экономической социологии (например, [76]) составляют третий подвариант. Все они занимаются вариацией поведения действующего, опреде­ляемой наличными ресурсами, т. е. системной вариацией. Несмотря на то что Коулмен [28, 132] подчеркивает важ­ность «конституции» социальной системы, т. е. первона­чального распределения среди действующих контроля над ресурсами, все же она в его теории вторична по отноше­нию к нормам и конституциям в любой совокупности ра­циональных действующих.

Марч и Олсен [53] дали свой вариант смешанной моде­ли, в центре которой — изменения в самоопределении дей­ствующих. Через «логику соответствия» они соединили следующего правилам «человека социологического» с из­менчивостью ситуации: «Политически действующие лю­ди связывают определенные действия с определенными си­туациями посредством правил соответствия. Все, что под­ходит конкретному человеку в конкретной ситуации, де­терминировано политическими и социальными институ­тами и усвоено человеком через социализацию. Поиск пред­полагает изучение характеристик конкретной ситуации, а выбор — приведение поведения в соответствие с ней» [53, 23]. Далее ими были вычленены три типичных вопро­са и один императив, ответы на которые предполагаются в «обязательном» действии в противовес «упреждающему»: «1. К какому типу принадлежит эта ситуация? 2. Кто я такой? 3. Насколько подходят для меня различные вари­анты действия в данной ситуации? 4. Делай то, что наибо­лее уместно». Односторонность этой модели очевидна.

По-моему, прогресс в развитии социологической тео­рии и политической науки, родственной социологии, вооб­ще невозможен без согласия в понимании того, как посту­пают различные люди в различных ситуациях. До сих пор мы только локализовали типично социологические объяснения в более общем контексте, имеющихся в социальных науках видов объяснений. Теперь надо попытаться более внятно и позитивно определить собственно социологиче­ский способ объяснения. Сосредоточимся при этом по пре­имуществу на объяснении действия, а не на том, какие оно имеет последствия.

СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ДЕЙСТВУЮЩИХ

Все разнообразие социологических объяснений распо­лагается между двух полюсов. Они были зафиксированы уже в первом выдающемся неоклассическом синтезе со­циологии — в книге Т. Парсонса «Структура социального действия», написанной в 1937 г. [57]. Правда, Парсонс ус­тановил скорее «систему координат», нежели способ объяс­нения, причем сосредоточил свое внимание на одной из точек этой системы, а именно, на ценностях и нормах дей­ствующих. Другой полюс социологических объяснений — условия действия. Последними в главном русле социоло­гического теоретизирования вплотную занимался Р. Мер-тон [55]. По мнению П. Штомпки, у Мертона речь шла о «структуре возможностей» [68, 162—163]. Впоследствии, когда марксистский классовый анализ получил социоло­гическое «гражданство» и была радикально переосмысле­на веберовская концепция власти, этот тип социологиче­ского объяснения занял достойное место.

Зрелый неоклассицизм — этот результат соединения со-циологизированного Маркса и теперь уже не идилличе­ски трактуемого Вебера с первоначальными идеями Пар­сонса, обогащенный наследием Мида, феноменологией и лингвистическими теориями — не был должным образом кодифицирован, в том числе, разумеется, и в качестве объ­ясняющей теории. У отдельных авторов, внесших в нео­классическую социологию наибольший вклад, таких как Ю. Хабермас [6; 46] и Э. Гидденс [40], объяснение не вхо­дило в число их главных научных интересов. Оба теорети­ка использовали свои глубокие классические исследова­ния в основном для того, чтобы подкрепить свои собствен­ные концептуальные схемы.

Но, как правило, всеохватывающие и всепримиряющие теоретические обзоры до сих пор сбиваются на школярский биографический подход к социологической теории. Здесь можно упомянуть книгу 1988 г. Р. Коллинза «Тео­ретическая социология» [29], хотя к ней это относится в несколько меньшей степени, чем к удачному в целом био­графическому учебнику Тернера [72а].

При этом деятельность теоретика ограничивается тем, что дается спецификация основных переменных объясне­ния, характерных для социологии (достаточно общих и безличных), и все возвращается к тому же соперничеству разного рода «измов» и ранимых честолюбий.

С этой точки зрения, по-моему, объяснения социологи­ческого типа (обнаруживаемые также в антропологии, по­литической науке и в историографии) сводятся к объясне­нию поведения людей различиями их культурной принад­лежности, местоположения в социальной структуре или взаимодействием того и другого. Социологи расходятся и спорят по поводу относительной значимости этих двух ос­новных совокупностей переменных и относительной зна­чимости основных характеристик внутри каждой совокуп­ности. Обычно считается, что объясняющие переменные не детерминируют индивидуальное поведение. Скорее, культурная принадлежность и местоположение в структу­ре детерминируют вероятность того или иного выбора в популяции действующих.

КУЛЬТУРНАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ ДЕЙСТВУЮЩИХ

Принадлежность к культуре означает включенность в универсум общего знания в самом широком смысле этих понятий. В терминах объяснения культурная принадлеж­ность действующих — это именно то, что наделяет их над-индивидуальной, способной изменяться, движущей силой.

Отстаивая положение «о вкусах не спорят», экономис­ты Дж. Стиглер и Г. Беккер пишут в конце одной из сво­их статей: «Можно только приветствовать появление объяс­нений того, почему одни люди увлекаются спиртным, а другие — Моцартом» [65, 89]. С постановки именно таких вопросов начинают социологи.

Социолог предполагает, что предпочтения людей разли­чаются постольку, поскольку они принадлежат к разным культурам, из которых они усвоили различные жизненные цели и желания, конкретные нормы правильного пове­дения, особые способы выражения эмоций и владения ими; каждая из этих переменных по-своему важна. Это пред­положение само по себе может служить объяснением че­ловеческого действия, так как люди с разными предпоч­тениями или разным чувством долга действуют по-разно­му. Объяснение при этом есть нечто большее, чем утверж­дение: «А действует ради получения X, ибо он/она принад­лежит к культуре, желающей X*. Такое объяснение всегда обладает значимостью, хотя бы простейшей, в силу того, что культура, помимо прочего, является совокупностью тес­но связанных предпочтений и норм и в таком своем качест­ве присутствует во всех своих провседневных определени­ях и коннотациях. Поэтому культур гораздо меньше, неже­ли предпочтений и вкусов. Вероятность того, что северо­американский еврей, например, принадлежащий к средне­му классу, будет поклонником Моцарта, гораздо выше веро­ятности того, что Моцартом увлечется поденщик с Явы; а вероятность того, что рабочий — ирландец или финн — бу­дет любителем спиртного, гораздо выше вероятности, что таковым будет крестьянин-мусульманин. Социологи пред­полагают, что эти связки культурных стандартов облада­ют определенным постоянством. С социологической точки зрения, правомерно предположить, что английский джен­тльмен (или английская леди) будет вести себя одинако в самых разных ситуациях в любых местах Британской им­перии.

Кроме того, принадлежность к культуре означает усво­ение определенной когнитивной и коммуникативной ком­петенции, определенного языка, социального горизонта, мировоззрения или совокупности верований, способа тол­ковать и определять ситуации, справляться с неопреде­ленностью и посылать сигналы. Принадлежность к опре­деленной культуре означает, что действующий — часть особого универсума смысла и особого способа конструиро­вания и передачи смысла. Объяснение, опирающееся на эту особенность культуры (конечно, в более сложном кон­тексте она должна быть дифференцирована), обретает зна­чимость в зависимости от того, насколько данная культу­ра стабильна во времени и в разных ситуациях и насколь­ко специфичны восприятие, обсуждение и реакция ее носи­телей на те или иные явления и события. В отличие от экономистов, социологи рассматривают разговор как фор­му действия, также подлежащую объяснению. И здесь, ко­нечно, модель действия как «выбора» перестает работать, ведь речевое сообщество может установить довольно уз­кие пределы того, о чем позволительно говорить.

В той мере, в которой использование символов способст­вует укреплению власти или позволяет бросить ей вызов, объяснение действия с точки зрения культуры релевантно также и для макрополитики и соперничает, скажем, с по­литическими моделями общественного выбора.

Третий важнейший аспект социологического понима­ния принадлежности к культуре состоит в том, что она определяется по двум измерениям — общему ощущению действующим его тождественности с одними людьми и отличия от других. Это положение дополняется наличи­ем подобного ощущения «идентичности—дифференциро-ванности» и у других участников коллективного действия. Идентифицировать себя с другими людьми значит, что не­кто в некотором смысле не делает различий между други­ми и собою и, следовательно, готов на жертвы ради этих других, идентичных с ним.

Далее, «идентичность—дифференцированость» функци­онирует так, что это неизбежно влечет появление общих, специфических для данной культуры позиций доверия и недоверия. Объяснительная сила этого аспекта культурной принадлежности зависит от истинности положения о том, что люди предсказуемым образом отличают тех, с кем они себя идентифицируют, от других и действуют по отноше­нию к первым иначе, чем по отношению ко вторым.

Несмотря на весьма беглую характеристику социологи­ческих объяснений культурной принадлежности указан­ные измерения показывают, что вопреки утверждениям Ю. Эльстера [35, 97 и ел.], социологическую альтернативу моделям рационального выбора едва ли можно свести к объяснению через социальные нормы. Все многообразие возможных вариантов относительно когнитивных перспек­тив действующих и определения их идентичности, кото­рые они привносят в действие, — также неотъемлемая часть социологии.

Кроме того, культуры всегда погружены одна в другую (иногда в очень сложных конфигурациях), в роли, роле­вые комплексы, ролевые структуры, в подгруппы, труппы, этносы или «общества», «цивилизации» и/или во что-то иное. Культуры в социологических (а также политоло­гических, антропологических) объяснениях определяют­ся скорее через их границы, т. е. различия совокупностей действующих [18, 14 и ел.], чем через их внутреннюю сущ­ность.

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ ДЕЙСТВУЮЩИХ В СТРУКТУРЕ

Пытаясь выработать объяснение, следует избегать сущ-ностного определения «социальной структуры», так как это понятие используют настолько разнообразно, что оно перестало быть критерием различения соперничающих школ в социологии [63]. С точки зрения действия, влия­ние структуры можно рассматривать либо в качестве ре­сурса, либо ограничения действия (или того и другого), при этом соответствующая система координат — это сово­купность действующих, а не «общество» или «группа». Масштаб соответствующей совокупности определяется ех-planandum»oM и применяемой теорией. В реально сущест­вующей социологии совокупность действующих варьиру­ется от диады до «мировой системы». В той мере, в какой в объяснениях с точки зрения местоположения в структу­ре вообще уделяется внимание культуре, соответствующая совокупность является также частью культуры или суб­культурой.

В этом случае местоположение действующего в струк­туре означает местоположение по отношению к более или менее стабильно распределяемым ресурсам и ограничени­ям действия в популяции действующих. Это основной мо­мент объяснений социологического типа. Он состоит в том, что независимо от наличия универсальных, стабильных предпочтений или специфических культурных ценностей, интерпретаций и отождествлений различия действующих по отношению к ресурсам и ограничениям носят ярко выра­женный и довольно постоянный характер; эти различия влияют на их действия в сходных ситуациях.

Общепризнана неопределенность культуры. Но она го­раздо легче поддается обобщенному рассмотрению, чем все точные понятия социальной структуры — противоречивые, а следовательно, и произвольные. Однако, как выясняется, основные характеристики «местоположения в структу­ре» как социологической переменной объяснения могут быть переданы следующей трихотомией. Существуют стан­дарты ресурсов и ограничений действующего, институ­ционально влияющие на его местоположение, и институ­ционально вторичное/'неинституционализированное рас­пределение ресурсов и ограничений. Помимо этих двух ти­пов структурирования институционального пространства, в которое помещена данная совокупность действующих, существует еще временной порядок, дифференцирующий последовательность, в которой действующие попадают в сходные ситуации, и задающий тем самым различия меж­ду вариативными ресурсами и ограничениями действую­щего. Иными словами, принадлежность к культуре опре­деляет, кто входит в структуру, а кто находится вне ее, в то время как местоположение в структуре дифференциру­ет действующих на стоящих вверху и внизу [69, 23 и ел.].

Регулируемые социальные установки, «игры» или ин­ституты, в рамках которых действуют люди, обычно пред­полагают, что имеется какой-то стандарт институцио­нальных установок. Он может быть уравнительным, но чаще всего демонстрирует внутренне присущую распреде­лению ресурсов и ограничениям дифференциацию. Это от­носится к кровным родственникам и семье на протяжении практически всей человеческой истории, к большей части способов производства, к крупным организациям и поли­тическим системам. Экономисты, которые иногда все-таки обращают внимание на такого типа различия между дей­ствующими, могут усмотреть такую первичную структу­ризацию в распределении исходных ресурсов. Марксисты увидели бы имущих и неимущих, а иногда и «противоре­чивое классовое положение» [79]. Феминистки же особо отметили бы разделение труда и власти по половому при­знаку. Исследователи организаций и политики провели бы разделение действующих на тех, кто принимает, прово­дит в жизнь и исполняет политические решения, или даже ввели бы какие-то иные различения в соответствии с рас­пределением ресурсов власти и накладываемыми ограни­чениями.

Эти виды дифференциации действующих (в той мере, в какой они действительно имеют место) носят решающий характер, поскольку относятся к социальной обстановке, определяемой или, по меньшей мере, поддающейся опре­делению различными типами действующих. В свою оче­редь, это означает, что местоположение в структуре диф­ференцирует рациональные интересы в данной обстанов­ке, в рамках данной культуры. Еще один способ объясне­ния предложил Г. Зиммель, который показал "значимость чисел в социальной жизни" [62]. П. Блау [25] выступил как последователь Зиммеля и ввел в научный оборот це­лый ряд предположений о том, как размер группы, гете­рогенность и неравенство членов группы влияют на соци­альное действие. Ю. Эльстер утверждал, что теория соци­ального выбора лучше всего работает применительно к «действиям одного агента или многих агентов, но в рам­ках решения умеренно сложных проблем» [34, 27].

Универсальным, хотя и не самым важным, является дру­гой тип местоположения в структуре. Речь идет о позици­ях центральности или периферийноети, неопределяемых, а существующих de facto. В частности, это касается поло­жения действующих внутри культурных потоков (инфор­мирование о культурных целях, смыслах и идентичнос-тях) и доступа к другим действующим, например находя­щимся вне цепочек или ролевых структур. Значение этого фактора для объяснения зависит от того, насколько дей­ствия действующего задаются стандартом типичным для его стабильного местоположения (культурной центрально­сти или маргинальности) [56], и/или местоположением в неинституционализированных сетях [взаимодействия] дей­ствующих [75]. Этот тип местоположения в структуре иг­рал в свое время заметную роль в описаниях. Он использо­вался в социометрических картах «звезд» и «маргиналов» в сетях межличностных отношений, а также в подходе к изучению отношений на производстве с точки зрения не­формальных групп.

Действующие оказываются в сходных ситуациях в раз­ной временной последовательности, в силу чего ресурсы и ограничения действующих находятся под влиянием либо увеличения ресурсов (благодаря учету прошлого опыта), ли­бо усиления ограничений (благодаря заранее сделанному выбору). В целом эта характеристика местоположения в структуре не имела большого значения для социологичес­кой теории. Она, видимо, более известена по работам эко­номического историка А. Гершенкрона [39], а также по работам исследующим процесс принятия решения в органи­зациях, устроенных по принципу «мусорного бака», т. е. на основе временной сортировки [27]. Тем не менее, времен­ная последовательность — это характеристика sui generis, имеющая очевидную значимость в исследованиях мигра­ции и межэтнических отношений, в теориях политических массовых организаций и в глобальном развитии современ­ности (что касается политической современности, ср. [70]).

КУЛЬТУРА И/ИЛИ СТРУКТУРА

Две совокупности вышеуказанных детерминант, нахо­дятся между собой в сложных отношениях первичности — вторичности, конкуренции — взаимодействия. Парсонси-анская социология, или наука о политической культуре [13; 74; 77], и марксизм представляют собой два варианта утверждения о первичности: первая приписывает первич­ность культуре, вторая — местоположению в структуре. В концепции политической социологии А. Пшеворского [58] описывается целый ряд конкурирующих основ при форми­ровании привязанностей у действующих (в данном случае избирателей), причем конкурируют здесь между собой раз­личные партии или «политические предприниматели». Примером взаимодействия культуры и структуры в нео­классической социологии является объяснение Р. Мерто-ном отклоняющегося поведения: «Моя основная гипотеза состоит в том, что отклоняющееся поведение с социологи­ческой точки зрения можно рассматривать как симптом разрыва связи между предписанными культурой стремле­ниями и определенными социальной структурой путями осуществления этих стремлений» [55, 188].

Здесь, вероятно, уместно напомнить читателю о задаче Данной статьи, скромно-всепримиряющей и в то же время амбициозно-критической. Она заключается в утверждении, что социология и общесоциологическая теория должны за­ниматься объяснением. Мы также стремились дать как бы общее описание имеющихся объяснений социологическо­го типа (как собственно социологических, так и принадле­жащих родственным дисциплинам), воздерживаясь при этом от категоричных заявлений о том, что должна делать социология. Мы — что особенно важно — не станем под­нимать на щит какое-либо конкретное объяснение социо­логического типа, выбранное из широкого и представи­тельного спектра соперничающих течений. Но, надо при­знать, что трактовка культуры и структуры в публикации столь небольшого объема неизбежно будет довольно по­верхностна.

Поэтому данный ключевой раздел лучше всего завер­шить, указав на некоторые проблемы, присущие представ­ленному здесь типу объяснения. Одна из них, конечно же, заключается в отсутствии каких бы то ни было попыток систематичной и в то же время несектантской кодифика­ции всего, что было сделано по меньшей мере тремя поко­лениями социологов (классической социологией, первой неоклассической социологией Парсонса и его учеников и последователей, а также социологией, сформировавшейся в 70—80-е годы). Подобная ситуация способствует распы­лению сил, а не совместной творческой работе.

Другая проблема состоит в том, что хотя культуры пред­ставляют собой совокупности целей и норм, идентичностей и когнитивных/коммуникативных компетенции и это позволяет давать весьма сжатые, экономные объяснения, но все-таки объяснения с опорой на культуру скорее всего применимы лишь для особых случаев. Недавние социоло­гические исследования в области культурного анализа, не­смотря на всю их глубину и тщательность [12; 14], едва за­трагивают эту проблему. Примером еще большей «куль­турной скупости» может служить модель «группа—коор­динатная сетка», построенная Мэри Дуглас [31; 77].

РЕЗУЛЬТАТЫ ДЕЙСТВИЯ: ПРОСЛЕЖИВАНИЕ КАУЗАЛЬНЫХ ПЕТЕЛЬ

Невероятно расплодившееся племя социологов интере­суется последствиями человеческого действия самого раз­личного рода. Однако социологии (а также родственным ей антропологии, политической науке и историографии), призванной заниматься систематизированным объяснени­ем, следовало бы особое внимание уделять лишь двум груп­пам таких последствий — принадлежности к культуре и местоположению в структуре. Только тогда можно будет замкнуть каузальную петлю между действием и его ре­зультатами.

Основная трудность для анализа собственно социологи­ческих результатов — отсутствие четких представлений о том, как достигается равновесие в отношениях, складыва­ющихся в параметрах культуры и структуры, несмотря на весь интерес к культурному и структурному порядку. Бо­лее того, по сути нет общепризнанных концепций дина­мики культурных и структурных процессов. Правда, суще­ствуют изощренные теории культурных циклов [7; 48], первоначально разработанные собственно социологией [64], а ныне развивающиеся вне ее рамок. В марксизме также содержатся некоторые предсказания относительно струк­турной динамики, централизации капитала, концепции ра­бочего класса, вне возрастающего социального характера производительных сил и т. д. От Спенсера и Дюркгейма пошла другая концепция структурной динамики, акцен­тирующая внимание на горизонтальной дифференциации местоположения в структуре [12; 52]. Этим проблемам по­священы также масштабные эмпирические исследования (совсем недавно осуществлен крупный проект, CASMIN, ко­ординатор — Джон Голдторп). Независимо от того, насколь­ко оправдано это положение, по-моему, правильно будет сказать, что относительно динамики культуры и структу­ры единого мнения пока нет.

Почему и когда люди меняют представления о своей идентичности, например, причисляют себя к этнической группе или исключают себя из нее? Почему и когда люди становятся религиозными или отдаляются от религии? Или, формулируя более абстрактно, почему люди придер­живаются какой-либо определенной культуры? При ка­ких условиях они прекращают ее придерживаться? Что касается структуры, то при каких условиях меняются ин­ституциональные образцы распределения и неинституци-онализированное местоположение в структуре? Что зас­тавляет нормы меняться? Когда и в какой мере государ­ственное управление и/или коллективные действия спо­собны изменить институциональную структуру или вза­имное местоположение категорий в ней? Когда станет воз­можным уничтожить данное институционализированное распределение ресурсов? И наконец, вопрос более обще­го характера: каким образом усилия индивидуальных действующих преобразуются в совместный способ действия [11]?

В целом социологи недостаточно осознают задачу, со­стоящую в замыкании каузальных петель, хотя несколь­ко обратных примеров все-таки имеется. В теории рефе­рентных групп Мертона [54] разработано положение о том, что принадлежность к культуре является, хотя бы отчас­ти, результатом действия, равно как и его источником. В концепциях государства благосостояния хорошо обоснован тезис о том, что распределение жизненных шансов во мно­гом является результатом политического действия, кото­рое берет начало в коллективной организации неимущих [50; 60].

ПРОБЛЕМЫ ВОСПРОИЗВОДСТВА: КУЛЬТУРНЫЕ И СТРУКТУРНЫЕ СИТУАЦИИ

Рискнем теперь предложить наметки того, что нам пред­ставляется многообещающим направлением дальнейших разработок социологических и общесоциальных научных объяснений. Результаты действий можно разделить на две основные подгруппы. Они могут относиться только к тому, что происходит с культурой, к которой принадлежит дейст­вующий, или со структурой, место в которой он занимает. Однако эти результаты могут и скорее всего будут воздейст­вовать на отношение к другим культурам и структурам. То, что относится к первой подгруппе, часто называют проб­лемой воспроизводства, или системными тенденциями со­циальной системы. Относящиеся ко второй подгруппе ре­зультаты действий ведут к историческим коллизиям, или rendez-vous manque's*, составляющим особо важную катего­рию ситуаций действия — ситуаций, определяемых куль­турой и структурой.

* Несостоявшимся встречам (фр.) — Прим. перев.

 

Культурно детерминированным действиям присуща сильная тенденция к воспроизведению культуры, что явля­ется источником характерного для нее чувства идентич­ности, ее (смыслового) мира, ценностей и норм. Правда, можно легко выделить по меньшей мере две характерные для воспроизводства культуры проблемы, которые, видимо, представляют исходный материал культурной дина­мики. Первая проблема — это социализация новых носи­телей культуры. Социализация всегда проходит сложно и может стать трудноосуществимой, если культура находи­лась под сильным влиянием уникального или специфиче­ского опыта предшествующего поколения. Вторая пробле­ма заключается в том, что поддерживать стойкую привер­женность какой-либо культуре в течение достаточно дли­тельного времени довольно трудно, даже если этот период укладывается в жизненный цикл одного поколения.

До тех пор пока действующие ведут себя определенным образом в силу их местоположения в структуре ресурсов и ограничений, структурный исход этих действий является результатом игры — стратегического взаимодействия, ко­торое может иметь (или не иметь) одно или несколько рав­новесных состояний. Первоначальное распределение мо­жет выравниваться, поляризоваться или оставаться преж­ним, несмотря на все попытки изменить его. Анализ стра­тегического взаимодействия был разработан в весьма сти­лизованных формах — рынков и простых игр, его намет­ки также встречаются и в историческом материализме и в теории организации еще со времен «железного закона оли­гархии» Р. Михельса. Тем не менее именно анализ страте­гического взаимодействия следует поставить в центр ис­следования довольно запутанных структур, которые пред­ставляют для социологов особенный интерес.

Действия, связанные с явной или скрытой конкуренци­ей между культурами и структурами, в значительной сте­пени детерминируют характеристики будущей культурной принадлежности и местоположения действующих в струк­туре. Подход к культурно-структурному анализу с точки зрения конкуренции до сих пор использовался социолога­ми недостаточно систематично. Между тем этот подход ка­жется весьма перспективным, поскольку изменение куль­туры или культурной принадлежности и изменение струк­туры распределения означают переход к другой культуре или структуре; устойчивость же данной культуры или структуры означает невозможность установления другой культуры или структуры [69, 77 и ел.]. Суть этой идеи мо­гут продемонстрировать три ярких примера подобных вари­аций в конкуренции культур и структур.

При прочих равных условиях представляется, что сте­пень изолированности более всего детерминирует устойчи­вость или изменчивость данной культуры или структуры. Чем изолированнее культура или структура, тем она ста­бильнее и меньше поддается попыткам что-либо изменить, если таковые предпринимаются. С точки зрения объясне­ния действия, большая изоляция культуры или структуры влечет за собой большую вероятность того, что они будут детерминировать своих носителей. Относительная изоли­рованность коммунистическо-социалистической культуры на Балканах, должно быть, явилась одной из причин того, что во время волнений 1989 г. и выборов 1990 г. она оказа­лась более способной противостоять воздействию антиком-мунистических-антисоциалистических выступлений в Ал­бании, Сербии, Болгарии, Румынии, чем в Словении, Хор­ватии, Чехословакии, Восточной Германии, Венгрии и Польше. Изолированность структуры означает, что в рам­ках данного распределения ресурсов доступ действующих к другим группам ресурсов в известной мере ограничен. Например, люди без собственности и без контроля над орга­низацией оказываются лишенными ресурсов коллективной власти (посредством мобилизации личных ресурсов или до­ступа к несогласной части правящей элиты). И поскольку здесь понятие «структура» относится к модели распределе­ния, то именно асимметричная изолированность от совокуп­ности ресурсов или асимметричный доступ к ней имеют решающее значение. Если в данной структуре имущие мо­гут противопоставить коллективной мобилизации неиму­щих свои ресурсы, например военную силу, то первоначаль­ная структура скорее всего, при прочих равных условиях, останется стабильной. В Восточной Европе изолированность власть имущих от военных ресурсов Советского Союза ста­ла решающим компонентом структурной ситуации осенью 1989 г.

Взаимоотношение неизолированных культур зависит от относительного структурного местоположения принадле­жащих к этим культурам индивидов, которое определяет­ся извне. В первую очередь речь идет о способностях к принуждению, а также об уровне относительного благосо­стояния. Точно также взаимоотношение неизолированных структур определяется относительной культурной позици­ей и степенью уверенности в себе привилегированных и непривилегированных носителей культуры. Здесь общую ситуационную переменную можно обозначить как отно­сительное культурно-структурное сцепление.

При условии открытости влиянию чужой культуры, чем больше относительное благосостояние или власть носите­лей данной культуры, тем она становится стабильнее и при­влекательнее для носителей других культур. Изолирован­ность и относительную власть надо рассматривать в качест­ве мультиплицирующих переменных. Например, уменьше­ние изолированности и увеличение разрыва в уровне бла­госостояния сделали социалистические культуры Восточ­ной Европы весьма уязвимыми и непривлекательными в период 80-х годов. Механизм сцепления культуры и струк­туры можно рассмотреть и с точки зрения структуры. Так, в Восточной Европе (как и в Западной Германии) сразу пос­ле второй мировой войны капиталистическая структура экономики была сильно дискредитирована тем, что ассо­циировалась с экономической отсталостью, депрессией и потерпевшим крах нацистским режимом. Идея повального обобществления пользовалась широкой поддержкой. Одна­ко позже (а в Западной Германии очень скоро) исключи­тельные права собственности и значительная дифференци­ация доходов стали уже рассматриваться в качестве необ­ходимых опор свободы и демократии, поскольку первые стали уже ассоциироваться с послевоенным бумом демо­кратии на Западе.

На шансы данной культуры или структуры подверг­нуться влиянию другой культуры или структуры, види­мо, должна влиять и степень сродства двух и более куль­тур и структур, находящихся в контакте друг с другом. Продолжим пример с Восточной Европой. Здесь это поло­жение можно проиллюстрировать тем, что наиболее ран­нее и сильное проникновение западного либерализма и ли­берального консерватизма произошло в регионах распро­странения западных религий — католицизма и протестан­тизма. При контакте данной культуры или структуры с другими культурами или структурами элементы последних, наиболее близкие первым, с большей вероятностью будут приняты носителями исходной культуры или исходного структурного местоположения.

Ни одна из вышеупомянутых ситуационных переменных ни в коем случае не оригинальна. Однако их появление в этом контексте подразумевает, что не существует пропасти между объяснением с точки зрения структурных характе­ристик действующих и объяснением с точки зрения их си­туационного выбора. Более того, оба объяснения могут пре­красно дополнять друг друга.

Делать прогноз последствий для всех вышеуказанных культурных и структурных ситуаций легче, исходя из вы­бора действующего. Уменьшение изолированности означа­ет расширение спектра выбора и появление вероятности того, что хотя бы некоторые действующие будут совершать выбор из альтернатив, от которых они раньше были отре­заны. Вероятнее всего следует ожидать, что больше людей будет оказывать предпочтение культуре, носители которой обладают властью и богатством, нежели культуре, для кото­рой характерны беспомощность и бедность; они будут ско­рее предпочитать культуру, предоставляющую больше шан­сов достичь власти и благосостояния, нежели культуру, пре­доставляющую меньше таких шансов. (О причинах выбора в пользу национализма см. [61]). Что касается структуры, то нет ничего удивительного, если люди станут поддержи­вать модель распределения, ассоциирующуюся скорее с вы­соким, нежели низким культурным престижем. Наконец, можно ожидать, что люди будут проявлять большую го­товность принять или сохранять культуру и структуру, род­ственные чему-то положительному и знакомому; или, при­надлежа к двум сосуществующим культурам или структу­рам, они скорее будут адаптировать их таким образом, что­бы сделать их еще более родственными.

Однако не стоит забывать, что принадлежность к куль­туре конститутивна для действующих, а не является пред­метом их выбора. Хотя сознательный выбор и может, ко­нечно, быть существенной частью процессов восприятия или отвержения культуры, все же действующий едва ли может выбирать самые важные (в силу оказываемого на него влияния) элементы культуры только исходя из име­ющихся возможностей, независимо от своей предшеству­ющей культурной принадлежности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Концептуализация — важное и правомерное теорети­ческое занятие. Одна из основных задач социальной науки заключается в придании смысла событиям, например краху режимов Восточной Европы в 1989 г. Придание соци­ального смысла событиям и явлениям, во-первых, состоит в том, чтобы отличить нечто в социальном пространстве от других явлений и, во-вторых, определить место собы­тия или явления в потоке времени. В данном контексте это означает ответить на следующие вопросы: «Каков тип этой революции? Каков ее исторический смысл?»

Тем не менее при всем том, что уже было сказано, сверх­задача социальной науки состоит в объяснении иных во­просов: «Почему люди действуют именно таким образом? Почему их действия имеют именно такие следствия (или не имеют их)?»

Объяснения, предлагаемые социальными науками, мож­но дифференцировать в зависимости от того, считаются ли в них объясняющей переменной сами действующие или ситуации, в которых действующие находятся. В моделях рационального выбора действующие считаются заданны­ми величинами, а ситуации — переменными. Люди дейст­вуют именно таким образом, потому что такова ситу­ация, и они действуют иначе, когда изменяется ситуация, в которой они оказываются. В социологии и родственных ей теоретических построениях — в политической науке,' антропологии, демографии, педагогике и социологически ориентированной историографии — наоборот, принадлеж­ность к культуре и/или местоположение действующих в структуре считают основной объясняющей переменной. Люди действуют вполне определенным образом, потому что принадлежат к определенной культуре и/или потому, что обладают определенными ресурсами для этого. И действия людей различны в той мере, в какой различаются культу­ры, носителями которых они являются, и/или в какой раз­личаются их местоположения в структуре.

Здесь важнее и плодотворнее выявить то, что является общим для большинства социологов, и соотнести это об­щее с другими видами объяснения в социальной науке, а не сводить дело к размежеванию конкурирующих теоре­тиков и соперничающих парадигм. Этот социологический «основной поток» требует всеобъемлющей кодификации как основы для признания достижений и определения ла­кун, а, следовательно, и для дальнейших построений. Одна­ко многообещающим может быть и соединение социологического видения дифференцированных действующих с близкими по духу интеллектуальными усилиями по раз­витию методов структурного анализа. Надо посмотреть, как различается поведение действующих, принадлежащих к разным культурам и имеющих разное местоположение в структуре, в различных культурных и структурных ситу­ациях.

В свете этой последней задачи подход с точки зрения рационального выбора представляется плодотворным для понимания того, как происходит изменение или сохране­ние действующими их культурной принадлежности и ме­стоположения в структуре в результате их выбора и по­ступков. Освобожденная от допущения о стабильности уни­версальных предпочтений интерпретация человеческого действия как проявления рационального выбора при нали­чии ограничений является центральным звеном того, что М. Вебер называл «понимающей» социологией. Целерацио-нальное поведение, или «поведение, доступное рациональ­ному толкованию», очень часто позволяет конструировать наиболее подходящий «идеальный тип», считал Вебер [2, 496]. Теория рационального выбора занимает законное мес­то в социологии, и противоборство с хорошо разработан­ными моделями первой может способствовать развитию последней. Однако недавняя междисциплинарная дискус­сия вновь укрепила старое социологическое убеждение в том, что нормы, верования и представления об идентично­сти несводимы к целерарациональности. Разрядить напря­женность между этими двумя соперничающими вывода­ми — вот, на мой взгляд, самый верный путь.

ЛИТЕРАТУРА

Беккер Г. С. Экономический анализ и человеческое поведение // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 1. С. 24 P. 1-21.

Вебер М. О некоторых категориях понимающей социологии [1922] // М. Вебер. Избранные произведения. Пер. с нем. М.: Прогресс, 1990.

Льюс Р. Д., Райфа Г. Игры и решения. Пер. с англ. // Иностранная литература, 1961.

ТернерДж. Аналитическое теоретизирование// THESIS. 1994. Т. 2. Вып. 1. С. 119—157.

Уильямсон О. И. Поведенческие предпосылки современного эко­номического анализа // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 3. С. 39—49.

Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром в условиях позднего капитализма // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 2. С. 123— 136.

Шлезингер А. М. Циклы американской истории. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1992.

Alexander J. The centrality of the classics. // Social theory today / Ed. by A. Giddens and J. Turner. Cambridge: Polity Press, 1987.

Alexander J. Action and its improvements. N.Y.: Columbia University Press, 1988.

Alexander J. On the Autonomy of culture. Introduction // Culture and Society: Contemporary Debates/ Ed. by J. Alexander and S. Siedman. Cam-brige: Cambridge University Press, 1990.

Alexander J. el al. (eds.). The micro-macro link. Berkeley: University of California Press, 1987.

Alexander J., Colony P. (eds.). Differentiation theory and social chan­ge. N. Y: Columbia University Press, 1990.

Almond G., Verba S. The civic culture: political attitudes and demo­cracy in five nations. Princeton: Princeton University Press, 1963.

Archer M. Culture and agency. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Axelrod R. The evolution of cooperation. N.Y: Basic Books, 1984.

Axelrod R. Evolutionary approach to norms //American Political Scien­ce Review. 1986. Vol. 86. № 4. P. 1095—1111.

Ball-Rokeach S. J. Media Linkages of the Social Fabric // The social fabric / Ed. by J. Short. Beverly Hills: Sage, 1986. P. 305—318.

Barth F. (ed.). Ethnic groups and boundaries. Boston: Little Brown, 1969.

Basu K. et al. The growth and decay of custom: the new institutional economics in economic history // Explorations in Economic History. 1987. №24. P. 1—21.

Becker G. The economic approach to human behavior. Chicago: Chica­go University Press, 1976.

BergerJ., Wagner D. and Zelditch Jr. M. Theoretical and metatheo-retical themes in expectation states theory // H. J. Helle and S. N. Eisenstadt (eds.). Microsociological Theory. L.: Sage, 1985.

Berkowitz S. D. Markets and market areas: some preliminary for­mulations // Social structures: a network approach / Ed. by B. Wellman and S. D. Berkowitz. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 261—303.

Black D. (ed.). Toward a general theory of social control. Orlando (FL): Academic Press, 1984.

Blalock H. Basic dilemmas in the social sciences. Beverly Hills: Sage, 1984.

Blau P. Inequality and heterogeneity. N.Y.: The Free Press, 1977.

Blau P. Contrasting theoretical perspectives // The micro-macro link /Ed. by J. Alexander et al. Berkeley, University of California Press, 1987. P. 71—85.

Cohen M., March J. K., Olsen J. A garbage can model of organiza­tional choice // Administrative Science Quarterly. 1972. № 17. P. 1—25.

Coleman J. Foundations of social theory. Cambridge (Mass.): The Belknap Press, 1990.

Collins R. Theoretical sociology. San Diego: Harcourt Brace Jova-novich, 1988.

Douglas M. How institutions think. Syracuse (NY): Syracuse Univer­sity Press, 1986.

Douglas M., Wildavsky A. Risk and culture. Berkeley: University of California Press, 1982.

Elster J. Sour grapes. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Elster J. (ed.). Rational choice. Oxford: Blackwell, 1986.

Elster J. Solomonic judgements. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Elster J. The cement of society. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Etzioni A. The moral dimension. N.Y.: The Free Press, 1988.

Field A. J. The problem with neoclassical institutional economics: a critique worth special reference to the North-Thomas model of Pre-1500 Europe // Exploration in Economic History. 1981. № 18. P. 174—198.

Field A. J. Microeconomics, norms, and rationality // Economic Deve­lopment and Cultural Change. 1984. № 32. P. 683—711.

Gerschenkron A. Economic backwardness in historical perspective. Cambridge (MA): Belknap Press, 1962.

GiddensA. The constitution of society. Cambridge: Polity Press, 1984.

Giddens A. Sociology. Houndmills Basingstoke: Macmillan, 1986.

Giddens A. Social theory and modern sociology. Cambridge: Polity Press, 1987.

Giddens A. A reply to my critics // Social theory of modern society. Ed. by D. Held and J. Thompson. Anthony Giddens and his critics. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Giddens A., Turner J. (eds.). Social theory today. Cambridge: Polity Press, 1987.

Granovetter M. Economic action and social structure: the problem of embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91 P. 481—510.

HabermasJ. Theorie des kommunikativen Handelns. 2 vols. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1982.

Harsanyi’ J. Papers in game theory. Dordreicht: D. Reidel, 1982.

Hirschman A. Shifting involvements. Oxford: Basil Blackwell, 1982.

Jervis R. Realism, game theory, and cooperation // World Politics. 1988. Vol. 40, P. 317—349.

Korpi W. The democratic class strugle. L.: Routledge, 1983.

Krasner S. Sovereignty: an institutional perspective // Comparative Political Studies. 1988. Vol. 21. P. 66—94.

Luhman N. (ed.). Soziale Differenzierung. Opladen: Westdeutscher Verlag, 1985.

March J., OlsenJ Rediscovering institutions. N. Y: Free Press, 1989.

Merlon R. Social theory and social structure. Glencoe (П.): The Free Press, 1957.

Merlon R. Social theory and social structure. 2d ed. N.Y.: The Free Press, 1968.

Park R. Human migration and marginal man // R. Park. Race and Cul­ture. Glencoe: Free Press, 1964. P. 346—356.

Parsons T. The structure of social action. N. Y: McGraw Hill, 1937.

Przeworsky A. Capitalism and social democracy. Cambridge: Cam­bridge University Press, 1985.

Przeworsky A. Le defi de la methodologie individualiste a 1’analyse marxiste // Sur 1’individualisme /Ed. by P. Birnbaum and J. Le9a. P.: Presses de la Fondation Nationale des Sciences Politiques, 1986. P. 77—106.

Ringen A. The possibility of politics. Oxford: Clarendon Press, 1987.

Rogowsky R. Causes and varieties of nationalism // New Nationalisms of the Developed West /Ed by E. Tiriyakin and R. Rogowsky. Boston: Houghton Mifflin, 1985.

Simmel G. Quantitative aspects of the group [1928] // The Sociology of Georg Simmel /Ed. by K. Wollf. N. Y: The Free Press, 1964. P. 87—177.

Smelser N. Social structure // Handbook of Sociology/ Ed. by N. Smel-ser. Beverly Hills: Sage, 1988. P. 103—129.

Sorokin P. Social and cultural dynamics. 4 vols. N. Y: American Book Company, 1937—1941.

Stigler G., Becker G. De gustibus non est disputandum // American Economic Review. 1977. Vol. 67. P. 76—90.

Stinchcombe A. Merton’s theory of social structure // The idea of so­cial structure. Papers in honor of Robert K. Merton/ Ed. by L. Coser. N.Y.: Harcourt Brace Jovanovich, 1975.

SwedbergR. (ed.). Economics and sociology. Princeton: Princeton Uni­versity Press, 1990.

Sztompka P. R. K. Merton. An intellectual profile. Houndmills, Ba-singstoke: Macmillan, 1986.

Therborn G. The ideology of power and the power of ideology. L.: Verso, 1980.

Therborn G. The right to vote and the four world routes to/through modernity // The State in Theory and History/ Ed. by R. Torsendahl. L.: Sage, 1991.

Tsebelis G. Nested games. Berkeley: University of California Press, 1990.

Turner J. Theory of social interaction. Cambridge: Polity Press, 1988. 72a. Turner J. The structure of sociological theory. Chicago: Illinois the Dorsly Press, 1986.

Van Parijs Ph. Evolutionary explanation in the social sciences: an emerging paradigm. Totowa (N. J.): Rowman and Littlefield, 1981.

Verba S. et al. Elites and the idea of equality. Cambrige (MA): Harvard University Press, 1987.

Wellman B. Structural analysis: from method and metaphors to theory and substance // Social structures: a network approach / Ed. by B. Wellman and S. D. Berkowitz. Cambridge (MA): Cambridge University Press, 1988. P. 19—61.

White H. Varieties of markets // Social structures: a network approach / Ed. by B. Wellman and S. D. Berkowitz. Cambridge (MA): Cambridge Univer-sity Press, 1988, P. 221—260.

Wildavsky A. Choosing preferences by constructing institutions: a cul­tural theory of preference formation // American Political Science Review. 1987. Vol. 81. P. 3—21.

Williamson O. The economic institutions of capitalism. N.Y.: The Free Press, 1985.

Wright E. O. Classes. L.: Verso, 1985.

Джонатан Тернер АНАЛИТИЧЕСКОЕ ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЕ*

Термин «аналитическое», признаю, расплывчат, и все-таки я использую его здесь для описания ряда теоретиче­ских подходов, которые допускают следующее: мир вне нас существует независимо от его концептуализации; этот мир обнаруживает определенные вневременные, универ­сальные и инвариантные свойства; цель социологической теории в том, чтобы выделить эти всеобщие свойства и по­нять их действие. Боюсь, эти утверждения вызовут лавину критических нападок и сразу же сделают теоретическую деятельность предметом философского спора, неразрешимо­го по своей природе. В самом деле, обществоведы-теоретики и так потратили слишком много времени на защиту либо на подрыв этих позиций «аналитического теоретизирова­ния» и в результате оставили в небрежении главную задачу всякой теории: понять, как работает социальный мир. Я не хочу превратиться во второго братца Кролика, увязшего в этой философской трясине, но позвольте мне все же по­ставить в общем виде некоторые философские проблемы.

* Jonathan H. Turner. Analytical Theorizing. In: A. Giddens and J. Turner (eds.). So­cial Theory Today. Stanford: Polity Press, 1987, p. 156—194. © Polity Press, 1987.

 

Вероятно, в ближайшем будущем социологическое тео­ретизирование претерпит изменения весьма драматиче­ского свойства. Сегодня на передний план выдвинулось, говоря словами Дж. Александера [9], новое движение за теорию: предпочтение отдается эрудиции и тщательной продуманности высказываний. Однако вряд ли можно счи­тать, что благодаря этому после бурь и потрясений конца 60-х — начала 70-х годов в социологии воцарились мир и согласие относительно ее общей парадигмы. Теоретиче­ская социология фактически беззащитна перед лицом мол­чаливого неодобрения многих несоциологов, а также от­крытой критики в рамках самой этой дисциплины, кото­рая, по всей вероятности, будет нередкой (нельзя исклю­чить, что и нынешние ее лидеры предпримут радикально новые ходы).

Слабости современной социологической теории мы мо­жем суммарно представить в виде двух положений.

* Therbom G. Cultural belonging, structural location and human action. Explana­tion m sociology and social science // Acta Sociological Journal of the Scandinavian So­ciological Assosiation. 1991. Vol. 34. N° 3. P. 177—192. — Прим. перев.

© Scandinavian Sociological Association, 1991.© Тезис (рус. перевод).

 

Первое состоит в том, что социальная теория и социаль­ная наука фактически тождествены социологии. Этот факт нашел свое отчетливое выражение в структуре изданного Э. Гидденсом и Дж. Тернером весьма представительного сборника «Социальная теория сегодня» [44]. Дж. Алексан-дер в своей статье «Центральное место классики» [8], поми­мо весьма красноречивой защиты непреходящего централь­ного значения классиков для современного социологиче­ского теоретизирования, проводит противопоставление «со­циальной» и «естественной» науки, хотя в действительно­сти, говоря о первой, он имеет ввиду только социологию.

Это означает, что за скобки выносятся экономические и другие внесоциологические теории социального взаимо­действия, например теория игр. Во всех естественных и гуманитарных дисциплинах существует склонность к ин­теллектуальному шовинизму и близорукости. Однако ин­теллектуальное течение, неспособное принять прямой вы­зов своим постулатам и быстро ответить на него, может оказаться на обочине научной мысли. Мощное продвиже­ние моделей рационального выбора в целом ряде областей социальных исследований, таких, как политология, эко­номическая история и демография, также привело к оже­сточенным контратакам на них или к тщательной провер­ке этих моделей в попытке доказать, что нормы и инсти­туты нельзя редуцировать к индивидуальному рациональ­ному выбору. В результате возникла парадоксальная ситу­ация: в социальных науках ведется яростный спор отно­сительно основных перспектив развития классической со­циологии, в то время как нынешнее социологическое тео­ретизирование отвергает само существование таких пер­спектив (единственным значимым исключением является Дж. Коулмен). В этой дискуссии, имеющей фундаменталь­ное значение, лучшими защитниками классических социо­логических концепций до сих пор были политологи [51; 53; 77], философы [32; 34; 35] и историки [19; 38; 45; 67]. Социологические «ставки» здесь исключительно высоки, и не замечать дискуссию уже невозможно, а мнение, буд­то Парсонс раз и навсегда разрешил «дилемму утилита­ризма», вряд ли будет впредь основополагающим в социо­логической теории.

Второе положение можно сформулировать следующим образом: основная задача социологической теории состоит в концептуализации социального порядка, его возможно­сти и/или социального действия. Приведем несколько при­меров из литературы последних лет. У Гидденса читаем: «Понятия теории структурадии, подобно любой конкури­рующей теоретической перспективе, для множества иссле­довательских целей должны считаться не чем иным, как сенсибилизирующими приспособлениями» [40, 236]. В дру­гой его книге имеется высказывание, что «отправной точ­кой теоретического мышления и эмпирической работы в социальных науках должен считаться анализ повторяю­щейся социальной практики» [43, 252]. Для М. Арчер ос­новной «целью является теоретизирование относительно условий культурной стабильности или изменений» [14, XVIII]. Александер формулирует свои исходные намере­ния так: «Я намерен рассматривать действие как движе­ние в двух основных измерениях: интерпретации и страте-гизации. Эти два аспекта следует считать аналитическими элементами потока эмпирического сознания» [11, 300].

Более амбициозный на первый взгляд, проект «анали­тического теоретизирования» Дж. Тернера [4] тоже ока­зывается лишь разработкой «сенсибилизирующей схемы для анализа человеческой организации».

Из приведенных высказываний ясно, что в преоблада­ющем ныне в общей социологии типе теоретизирования совершенно отсутствует или считается второстепенным именно стремление объяснять. Весьма слаб интерес к во­просам типа: «Почему эти люди действуют таким обра­зом? Почему данный социальный порядок изменяется именно таким образом?»

Не вдаваясь в эпистемологические споры, можно ска­зать, что объяснить нечто — значит дать правдоподобное обоснование того, почему в данной ситуации, в которой су­ществовала по меньшей мере еще одна возможность, акту­ализировалось именно это нечто. Концептуализация — не­обходимая составляющая теоретизирования, и она всегда занимала значительное место в теоретической работе со­циологов. Тем не менее в ближайшем будущем необходи­мость концентрации усилий на разработке, обсуждении и сравнении концептуальных схем, весьма вероятно, будет оспорена или отпадет вовсе.

Как правило, объяснение считается более высокой на-Учной задачей, чем концептуализация, которую часто рассматривают лишь как средство для объяснения цели ис­следования. Теория рационального выбора, бросающая вы­зов всем социальным наукам, сосредоточена непосредствен­но на объяснении. До сих пор компромисс в господству­ющей социологической теории по большей части был ос­нован на интересе к «действию» и к человеку как «дей­ствующему субъекту». В эмпирическую исследовательскую практику социологов во все возрастающей мере экспли­цитно включалось каузальное моделирование в путевом анализе, регрессионных уравнениях, моделях LISREL и т. д. В такой обстановке продолжение исследований того, как следует понимать действующих и человеческое действие, возможно, скоро станет занятием неблагодарным и сомни­тельным.

Объяснение в социальных науках

Уровень чувствительности концептуальных схем, дол­гое время господствовавших в общесоциологической тео­рии, весьма спорен, а различия в повседневной практике социологов-эмпириков крайне велики. Однако, по-моему, существует и некий основной способ социологического объ­яснения. Конечно, он не охватывает все виды объяснения, используемые теми, кто претендует на звание социолога. И тем не менее, достаточно отчетливо видны варианты, которые можно объединить под общим названием неоклас­сической социологии. Основной признак принадлежности к ней — признание работ Дюркгейма, Маркса и Вебера в качестве изначального и классического свода социологии. То же можно сказать и о объяснениях, предлагаемых ин-терпретативной микросоциологией и структурным сетевым анализом. Ниже я попытаюсь дать формулировку данного типа социологического объяснения, соотнося его с други­ми способами объяснения в социальных науках.

В социальных науках предпринимается попытка объяс­нить две группы феноменов — человеческое социальное дей­ствие и результаты человеческого социального действия. Во-первых, ученые-обществоведы выясняют, почему люди действуют именно таким образом в социальных отноше­ниях и во взаимоотношениях с другими людьми. Во-вто­рых, нас интересует совокупность явлений, которые можно обозначить как «результаты» человеческого социаль­ного действия, даже если нам удобнее говорить, скажем, о распределении дохода, возрождении ислама, продолжи­тельности брака. Сохранение или изменение институтов, социальных отношений, моделей, ресурсов, созданных че­ловеком, также можно рассматривать или объяснять в каче­стве результатов человеческого социального действия, не прибегая (непременным образом) к принципу «методоло­гического акционализма» [71].

Прежде всего представим как объясняется действие. Не­обходимые элементы explanandum'& таковы: совокупность действующих, совокупность ситуаций и совокупность веро­ятных действий, имеющих хотя бы две альтернативы. Что касается совокупности действий, то академическое разде­ление труда во многом поделило дисциплины и поддис-циплины социального исследования соответственно изу­чаемым ими типам действия. Так, экономисты занимают­ся действиями различного рода предпринимателей на рын­ке, политологи — политиков и граждан, исследователи процесса обучения — действиями учителей и учеников, а социологи занимаются всем понемножку, кроме специфи­чески экономических, политических и т. д. типов действия. Все же и в неоклассическом синтезе в социологии, и в мо­делях рационального выбора, бросивших вызов социоло­гии, считается, что прагматическое разделение дисциплин соответственно группам действий в научном отношении нерелевантно или, по крайней мере, вторично. Итак, оста­ется два аспекта различения объяснений социального дей­ствия — это характеристика совокупности действующих и характеристика совокупности ситуаций.

При объяснении решающее значение имеет различение вариации, которую мы изучаем, и вариации, которая бе­рется как заданное, либо предопределенное, либо случай­ное. Последние две характеристики отнюдь не синонимич­ны, но для простоты в табл. 1 такое различение не прово­дится. За некоторыми исключениями (о них мы упомянем ниже), в моделях рационального выбора действующие рас­сматриваются как данное. Предполагается, что даны их предпочтения и склонности к максимизациям, а все ос­тальное у них случайным образом различно.

При типичном теоретико-игровом подходе и действу­ющие (ведущие себя рационально), и ситуации рассматриваются как нечто заданное, причем ситуация задается мат­рицей выплат [3; 47; 15]. Объяснение фокусируется на сле­дующих вопросах: какова оптимальная стратегия для каж­дого игрока в данной игровой ситуации? Есть ли у игры равновесное состояние — одно или несколько — и что из этого следует? Теорию игр также распространили и на игры на нескольких аренах, игры в игре, например институци­ональные или конституционные игры [71], в которых ос­новная логика объяснения становится схожей с логикой объяснения в экономике.

Для экономики типично объяснение действия изменчи­востью ситуации, главным образом за счет колебаний цен и доходов [1; 35, 97—98]. Считается, что действующие об­ладают константной характеристикой, максимизируют по­лезность приобретаемого ими набора благ и обладают «ста­бильными предпочтениями». Более того, предполагается, что « предпочтения не изменяются сколь-нибудь существен­но во времени, а также не слишком разнятся относительно богатства и бедности или принадлежности к разным обще­ствам и культурам конкретных участников действия. Пред­посылка стабильности предпочтений обеспечивает прочную основу для предсказания реакций на те или иные измене­ния» [1, 26—27]. Как писал Пшеворский [59, 88], «сила неоклассической экономической науки состоит в способ­ности отделить анализ действия, совершаемого в данный момент, от всего, что создало условия совершения дейст­вия» (курсив мой — Г. Т.). Изменчивость ситуации заклю­чается в вероятных издержках и прибылях как следстви­ях различных решений в момент выбора. При изменении (вероятных) стимулов действующие поступают по-разно­му, но их поведение предсказуемо.

Предположения о максимизации полезности и стабиль­ных предпочтениях не обязательно требуют наличия ка­ких-либо исключительно эгоистических или финансовых предпочтений, не требуют также идентичности предпоч­тений у всех. Для конкретной совокупности действующих специфику «функции полезности» можно определять раз­личными путями, причем для каждой совокупности ины­ми. Но суть экономического объяснения заключается в дру­гом. Объяснение и прогнозирование в экономике обычно опираются на основополагающий тезис, что действующие обладают определенными предпочтениями и подчиняются признанным правилам принятия решений.

Исходный же тезис социологического — и сходного с ним по сути антропологического — объяснения противо­положен экономическому. Экономисты полагают, что в це­лях сколь-нибудь разумного научного анализа следует при­держиваться мнения о стабильности предпочтений и что «о вкусах не спорят», т. е. вкусы людей примерно одина­ковы [65, 76]. Социологи и антропологи, наоборот, исхо­дят из того, что действующие делятся на разного рода кате­гории и группы, относятся к разным историческим эпо­хам. На взгляд социологов и антропологов, социальные действия различаются, потому что неодинаковы сами дей­ствующие, принадлежащие к разным группам, полам, клас­сам, обществам, культурам и т. д.

Вместе с тем обычно предполагается, что ситуации или обстоятельства действия изменчивы и случайны. В терми­нах понимающей социологии, ситуация задается тем, как ее определяют действующие. Возможности выбора, кото­рыми располагает социологически понимаемый действу­ющий, обычно изменяются в зависимости от его ценнос­тей, принятых им норм, понимания им ситуации и от его местоположения в социальной структуре, а не от непосред­ственной ситуации действия. Местоположение в социаль­ной структуре иногда считают «ситуацией», в которой ока­зывается действующий, однако эта «ситуация» является более или менее постоянной характеристикой действующе­го, и ее не следует путать с обстоятельствами совершения отдельного действия, которые надо объяснять особо. Аль­тернативы определяются культурой или «задаются струк­турным образцом» [66, 14 и ел.], так что ситуации дей­ствия отличаются от этих альтернатив несущественно. То, что Стинчкомб в блестящем анализе концепции Р. Мертона — автора, видимо, самых ясных в социологии объясне­ний — называет социально структурированными альтер­нативами [66, 12], в терминах используемого здесь разли­чения «действующий—ситуация» оказывается альтернати­вами, «структурированными» принадлежностью действу­ющего к культуре и его местоположением в структуре.

Политическая наука, как в ее бихевиористском, так и в конституциональном вариантах, традиционно строила свои объяснения на основе различий положения, ценно­стей и интересов действующих и практически не занима­лась общей теорией политического действия как таковой. В последнее время политическая наука стала все чаще при­спосабливать для своих целей экономические модели.

Характерные черты экономического и социологическо­го объяснения можно найти в клеточках 2 и 3 соответ­ственно (см. Табл. 1). Различие между ними ярко проде­монстрировал А. Этциони, недавно высказавший реши­тельные возражения против экономического подхода. Эгци-они утверждает, что «в большинстве случаев выбор осу­ществляется при слабой обработке информации (о ситу­ации — Г. Т.) или вообще без нее и в значительной мере, или даже полностью, зависит от эффективных привязан­ностей или нормативных обязательств (действующих — Г. Т.)* [36, 95]. Иными словами, по Этциони, действу­ющих не заботит ситуация, в которой они находятся, и то, как она меняется: они действуют в соответствии со своими конкретными привязанностями и обязательствами. Выбор по большей части определяется «привычками» и «инерци­ей» действующего, а не ценами и усилиями [36, 161].

С другой стороны, не все социологи стоят на собственно социологической точке зрения. Социальная теория Дж. Ко-улмена [28], известного чикагского социолога, явно изо­морфна экономике и отличается от нее в основном анали­зом обменов правами на совершение действия и их послед­ствиями. В центре микросоциологической теории «состо­яния ожиданий» Дж. Бергера и др. (см. общий обзор этой концепции [21]) тоже стоит вопрос, как внешние условия формируют ожидания действующего относительно пове­дения других.

Следует добавить, что имеются и смешанные схемы объ­яснения. Обычно социологическая дифференциация действующих сочетается в них с экономической точкой зрения на изменение ситуации. Примерами из экономики могут служить теории, в которых центральное место занимают различия в исходных ресурсах или «специфичность акти­вов» действующих (или совокупности действующих) — это в теории международной торговли или в теории организа­ций [5; 78]. Еще один пример — марксистский классовый анализ с применением микроэкономического моделирова­ния [58]. Некоторые течения экономической социологии (например, [76]) составляют третий подвариант. Все они занимаются вариацией поведения действующего, опреде­ляемой наличными ресурсами, т. е. системной вариацией. Несмотря на то что Коулмен [28, 132] подчеркивает важ­ность «конституции» социальной системы, т. е. первона­чального распределения среди действующих контроля над ресурсами, все же она в его теории вторична по отноше­нию к нормам и конституциям в любой совокупности ра­циональных действующих.

Марч и Олсен [53] дали свой вариант смешанной моде­ли, в центре которой — изменения в самоопределении дей­ствующих. Через «логику соответствия» они соединили следующего правилам «человека социологического» с из­менчивостью ситуации: «Политически действующие лю­ди связывают определенные действия с определенными си­туациями посредством правил соответствия. Все, что под­ходит конкретному человеку в конкретной ситуации, де­терминировано политическими и социальными институ­тами и усвоено человеком через социализацию. Поиск пред­полагает изучение характеристик конкретной ситуации, а выбор — приведение поведения в соответствие с ней» [53, 23]. Далее ими были вычленены три типичных вопро­са и один императив, ответы на которые предполагаются в «обязательном» действии в противовес «упреждающему»: «1. К какому типу принадлежит эта ситуация? 2. Кто я такой? 3. Насколько подходят для меня различные вари­анты действия в данной ситуации? 4. Делай то, что наибо­лее уместно». Односторонность этой модели очевидна.

По-моему, прогресс в развитии социологической тео­рии и политической науки, родственной социологии, вооб­ще невозможен без согласия в понимании того, как посту­пают различные люди в различных ситуациях. До сих пор мы только локализовали типично социологические объяснения в более общем контексте, имеющихся в социальных науках видов объяснений. Теперь надо попытаться более внятно и позитивно определить собственно социологиче­ский способ объяснения. Сосредоточимся при этом по пре­имуществу на объяснении действия, а не на том, какие оно имеет последствия.

СОЦИОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ДЕЙСТВУЮЩИХ

Все разнообразие социологических объяснений распо­лагается между двух полюсов. Они были зафиксированы уже в первом выдающемся неоклассическом синтезе со­циологии — в книге Т. Парсонса «Структура социального действия», написанной в 1937 г. [57]. Правда, Парсонс ус­тановил скорее «систему координат», нежели способ объяс­нения, причем сосредоточил свое внимание на одной из точек этой системы, а именно, на ценностях и нормах дей­ствующих. Другой полюс социологических объяснений — условия действия. Последними в главном русле социоло­гического теоретизирования вплотную занимался Р. Мер-тон [55]. По мнению П. Штомпки, у Мертона речь шла о «структуре возможностей» [68, 162—163]. Впоследствии, когда марксистский классовый анализ получил социоло­гическое «гражданство» и была радикально переосмысле­на веберовская концепция власти, этот тип социологиче­ского объяснения занял достойное место.

Зрелый неоклассицизм — этот результат соединения со-циологизированного Маркса и теперь уже не идилличе­ски трактуемого Вебера с первоначальными идеями Пар­сонса, обогащенный наследием Мида, феноменологией и лингвистическими теориями — не был должным образом кодифицирован, в том числе, разумеется, и в качестве объ­ясняющей теории. У отдельных авторов, внесших в нео­классическую социологию наибольший вклад, таких как Ю. Хабермас [6; 46] и Э. Гидденс [40], объяснение не вхо­дило в число их главных научных интересов. Оба теорети­ка использовали свои глубокие классические исследова­ния в основном для того, чтобы подкрепить свои собствен­ные концептуальные схемы.

Но, как правило, всеохватывающие и всепримиряющие теоретические обзоры до сих пор сбиваются на школярский биографический подход к социологической теории. Здесь можно упомянуть книгу 1988 г. Р. Коллинза «Тео­ретическая социология» [29], хотя к ней это относится в несколько меньшей степени, чем к удачному в целом био­графическому учебнику Тернера [72а].

При этом деятельность теоретика ограничивается тем, что дается спецификация основных переменных объясне­ния, характерных для социологии (достаточно общих и безличных), и все возвращается к тому же соперничеству разного рода «измов» и ранимых честолюбий.

С этой точки зрения, по-моему, объяснения социологи­ческого типа (обнаруживаемые также в антропологии, по­литической науке и в историографии) сводятся к объясне­нию поведения людей различиями их культурной принад­лежности, местоположения в социальной структуре или взаимодействием того и другого. Социологи расходятся и спорят по поводу относительной значимости этих двух ос­новных совокупностей переменных и относительной зна­чимости основных характеристик внутри каждой совокуп­ности. Обычно считается, что объясняющие переменные не детерминируют индивидуальное поведение. Скорее, культурная принадлежность и местоположение в структу­ре детерминируют вероятность того или иного выбора в популяции действующих.

КУЛЬТУРНАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ ДЕЙСТВУЮЩИХ

Принадлежность к культуре означает включенность в универсум общего знания в самом широком смысле этих понятий. В терминах объяснения культурная принадлеж­ность действующих — это именно то, что наделяет их над-индивидуальной, способной изменяться, движущей силой.

Отстаивая положение «о вкусах не спорят», экономис­ты Дж. Стиглер и Г. Беккер пишут в конце одной из сво­их статей: «Можно только приветствовать появление объяс­нений того, почему одни люди увлекаются спиртным, а другие — Моцартом» [65, 89]. С постановки именно таких вопросов начинают социологи.

Социолог предполагает, что предпочтения людей разли­чаются постольку, поскольку они принадлежат к разным культурам, из которых они усвоили различные жизненные цели и желания, конкретные нормы правильного пове­дения, особые способы выражения эмоций и владения ими; каждая из этих переменных по-своему важна. Это пред­положение само по себе может служить объяснением че­ловеческого действия, так как люди с разными предпоч­тениями или разным чувством долга действуют по-разно­му. Объяснение при этом есть нечто большее, чем утверж­дение: «А действует ради получения X, ибо он/она принад­лежит к культуре, желающей X*. Такое объяснение всегда обладает значимостью, хотя бы простейшей, в силу того, что культура, помимо прочего, является совокупностью тес­но связанных предпочтений и норм и в таком своем качест­ве присутствует во всех своих провседневных определени­ях и коннотациях. Поэтому культур гораздо меньше, неже­ли предпочтений и вкусов. Вероятность того, что северо­американский еврей, например, принадлежащий к средне­му классу, будет поклонником Моцарта, гораздо выше веро­ятности того, что Моцартом увлечется поденщик с Явы; а вероятность того, что рабочий — ирландец или финн — бу­дет любителем спиртного, гораздо выше вероятности, что таковым будет крестьянин-мусульманин. Социологи пред­полагают, что эти связки культурных стандартов облада­ют определенным постоянством. С социологической точки зрения, правомерно предположить, что английский джен­тльмен (или английская леди) будет вести себя одинако в самых разных ситуациях в любых местах Британской им­перии.

Кроме того, принадлежность к культуре означает усво­ение определенной когнитивной и коммуникативной ком­петенции, определенного языка, социального горизонта, мировоззрения или совокупности верований, способа тол­ковать и определять ситуации, справляться с неопреде­ленностью и посылать сигналы. Принадлежность к опре­деленной культуре означает, что действующий — часть особого универсума смысла и особого способа конструиро­вания и передачи смысла. Объяснение, опирающееся на эту особенность культуры (конечно, в более сложном кон­тексте она должна быть дифференцирована), обретает зна­чимость в зависимости от того, насколько данная культу­ра стабильна во времени и в разных ситуациях и насколь­ко специфичны восприятие, обсуждение и реакция ее носи­телей на те или иные явления и события. В отличие от экономистов, социологи рассматривают разговор как фор­му действия, также подлежащую объяснению. И здесь, ко­нечно, модель действия как «выбора» перестает работать, ведь речевое сообщество может установить довольно уз­кие пределы того, о чем позволительно говорить.

В той мере, в которой использование символов способст­вует укреплению власти или позволяет бросить ей вызов, объяснение действия с точки зрения культуры релевантно также и для макрополитики и соперничает, скажем, с по­литическими моделями общественного выбора.

Третий важнейший аспект социологического понима­ния принадлежности к культуре состоит в том, что она определяется по двум измерениям — общему ощущению действующим его тождественности с одними людьми и отличия от других. Это положение дополняется наличи­ем подобного ощущения «идентичности—дифференциро-ванности» и у других участников коллективного действия. Идентифицировать себя с другими людьми значит, что не­кто в некотором смысле не делает различий между други­ми и собою и, следовательно, готов на жертвы ради этих других, идентичных с ним.

Далее, «идентичность—дифференцированость» функци­онирует так, что это неизбежно влечет появление общих, специфических для данной культуры позиций доверия и недоверия. Объяснительная сила этого аспекта культурной принадлежности зависит от истинности положения о том, что люди предсказуемым образом отличают тех, с кем они себя идентифицируют, от других и действуют по отноше­нию к первым иначе, чем по отношению ко вторым.

Несмотря на весьма беглую характеристику социологи­ческих объяснений культурной принадлежности указан­ные измерения показывают, что вопреки утверждениям Ю. Эльстера [35, 97 и ел.], социологическую альтернативу моделям рационального выбора едва ли можно свести к объяснению через социальные нормы. Все многообразие возможных вариантов относительно когнитивных перспек­тив действующих и определения их идентичности, кото­рые они привносят в действие, — также неотъемлемая часть социологии.

Кроме того, культуры всегда погружены одна в другую (иногда в очень сложных конфигурациях), в роли, роле­вые комплексы, ролевые структуры, в подгруппы, труппы, этносы или «общества», «цивилизации» и/или во что-то иное. Культуры в социологических (а также политоло­гических, антропологических) объяснениях определяют­ся скорее через их границы, т. е. различия совокупностей действующих [18, 14 и ел.], чем через их внутреннюю сущ­ность.

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ ДЕЙСТВУЮЩИХ В СТРУКТУРЕ

Пытаясь выработать объяснение, следует избегать сущ-ностного определения «социальной структуры», так как это понятие используют настолько разнообразно, что оно перестало быть критерием различения соперничающих школ в социологии [63]. С точки зрения действия, влия­ние структуры можно рассматривать либо в качестве ре­сурса, либо ограничения действия (или того и другого), при этом соответствующая система координат — это сово­купность действующих, а не «общество» или «группа». Масштаб соответствующей совокупности определяется ех-planandum»oM и применяемой теорией. В реально сущест­вующей социологии совокупность действующих варьиру­ется от диады до «мировой системы». В той мере, в какой в объяснениях с точки зрения местоположения в структу­ре вообще уделяется внимание культуре, соответствующая совокупность является также частью культуры или суб­культурой.

В этом случае местоположение действующего в струк­туре означает местоположение по отношению к более или менее стабильно распределяемым ресурсам и ограничени­ям действия в популяции действующих. Это основной мо­мент объяснений социологического типа. Он состоит в том, что независимо от наличия универсальных, стабильных предпочтений или специфических культурных ценностей, интерпретаций и отождествлений различия действующих по отношению к ресурсам и ограничениям носят ярко выра­женный и довольно постоянный характер; эти различия влияют на их действия в сходных ситуациях.

Общепризнана неопределенность культуры. Но она го­раздо легче поддается обобщенному рассмотрению, чем все точные понятия социальной структуры — противоречивые, а следовательно, и произвольные. Однако, как выясняется, основные характеристики «местоположения в структу­ре» как социологической переменной объяснения могут быть переданы следующей трихотомией. Существуют стан­дарты ресурсов и ограничений действующего, институ­ционально влияющие на его местоположение, и институ­ционально вторичное/'неинституционализированное рас­пределение ресурсов и ограничений. Помимо этих двух ти­пов структурирования институционального пространства, в которое помещена данная совокупность действующих, существует еще временной порядок, дифференцирующий последовательность, в которой действующие попадают в сходные ситуации, и задающий тем самым различия меж­ду вариативными ресурсами и ограничениями действую­щего. Иными словами, принадлежность к культуре опре­деляет, кто входит в структуру, а кто находится вне ее, в то время как местоположение в структуре дифференциру­ет действующих на стоящих вверху и внизу [69, 23 и ел.].

Регулируемые социальные установки, «игры» или ин­ституты, в рамках которых действуют люди, обычно пред­полагают, что имеется какой-то стандарт институцио­нальных установок. Он может быть уравнительным, но чаще всего демонстрирует внутренне присущую распреде­лению ресурсов и ограничениям дифференциацию. Это от­носится к кровным родственникам и семье на протяжении практически всей человеческой истории, к большей части способов производства, к крупным организациям и поли­тическим системам. Экономисты, которые иногда все-таки обращают внимание на такого типа различия между дей­ствующими, могут усмотреть такую первичную структу­ризацию в распределении исходных ресурсов. Марксисты увидели бы имущих и неимущих, а иногда и «противоре­чивое классовое положение» [79]. Феминистки же особо отметили бы разделение труда и власти по половому при­знаку. Исследователи организаций и политики провели бы разделение действующих на тех, кто принимает, прово­дит в жизнь и исполняет политические решения, или даже ввели бы какие-то иные различения в соответствии с рас­пределением ресурсов власти и накладываемыми ограни­чениями.

Эти виды дифференциации действующих (в той мере, в какой они действительно имеют место) носят решающий характер, поскольку относятся к социальной обстановке, определяемой или, по меньшей мере, поддающейся опре­делению различными типами действующих. В свою оче­редь, это означает, что местоположение в структуре диф­ференцирует рациональные интересы в данной обстанов­ке, в рамках данной культуры. Еще один способ объясне­ния предложил Г. Зиммель, который показал "значимость чисел в социальной жизни" [62]. П. Блау [25] выступил как последователь Зиммеля и ввел в научный оборот це­лый ряд предположений о том, как размер группы, гете­рогенность и неравенство членов группы влияют на соци­альное действие. Ю. Эльстер утверждал, что теория соци­ального выбора лучше всего работает применительно к «действиям одного агента или многих агентов, но в рам­ках решения умеренно сложных проблем» [34, 27].

Универсальным, хотя и не самым важным, является дру­гой тип местоположения в структуре. Речь идет о позици­ях центральности или периферийноети, неопределяемых, а существующих de facto. В частности, это касается поло­жения действующих внутри культурных потоков (инфор­мирование о культурных целях, смыслах и идентичнос-тях) и доступа к другим действующим, например находя­щимся вне цепочек или ролевых структур. Значение этого фактора для объяснения зависит от того, насколько дей­ствия действующего задаются стандартом типичным для его стабильного местоположения (культурной центрально­сти или маргинальности) [56], и/или местоположением в неинституционализированных сетях [взаимодействия] дей­ствующих [75]. Этот тип местоположения в структуре иг­рал в свое время заметную роль в описаниях. Он использо­вался в социометрических картах «звезд» и «маргиналов» в сетях межличностных отношений, а также в подходе к изучению отношений на производстве с точки зрения не­формальных групп.

Действующие оказываются в сходных ситуациях в раз­ной временной последовательности, в силу чего ресурсы и ограничения действующих находятся под влиянием либо увеличения ресурсов (благодаря учету прошлого опыта), ли­бо усиления ограничений (благодаря заранее сделанному выбору). В целом эта характеристика местоположения в структуре не имела большого значения для социологичес­кой теории. Она, видимо, более известена по работам эко­номического историка А. Гершенкрона [39], а также по работам исследующим процесс принятия решения в органи­зациях, устроенных по принципу «мусорного бака», т. е. на основе временной сортировки [27]. Тем не менее, времен­ная последовательность — это характеристика sui generis, имеющая очевидную значимость в исследованиях мигра­ции и межэтнических отношений, в теориях политических массовых организаций и в глобальном развитии современ­ности (что касается политической современности, ср. [70]).

КУЛЬТУРА И/ИЛИ СТРУКТУРА

Две совокупности вышеуказанных детерминант, нахо­дятся между собой в сложных отношениях первичности — вторичности, конкуренции — взаимодействия. Парсонси-анская социология, или наука о политической культуре [13; 74; 77], и марксизм представляют собой два варианта утверждения о первичности: первая приписывает первич­ность культуре, вторая — местоположению в структуре. В концепции политической социологии А. Пшеворского [58] описывается целый ряд конкурирующих основ при форми­ровании привязанностей у действующих (в данном случае избирателей), причем конкурируют здесь между собой раз­личные партии или «политические предприниматели». Примером взаимодействия культуры и структуры в нео­классической социологии является объяснение Р. Мерто-ном отклоняющегося поведения: «Моя основная гипотеза состоит в том, что отклоняющееся поведение с социологи­ческой точки зрения можно рассматривать как симптом разрыва связи между предписанными культурой стремле­ниями и определенными социальной структурой путями осуществления этих стремлений» [55, 188].

Здесь, вероятно, уместно напомнить читателю о задаче Данной статьи, скромно-всепримиряющей и в то же время амбициозно-критической. Она заключается в утверждении, что социология и общесоциологическая теория должны за­ниматься объяснением. Мы также стремились дать как бы общее описание имеющихся объяснений социологическо­го типа (как собственно социологических, так и принадле­жащих родственным дисциплинам), воздерживаясь при этом от категоричных заявлений о том, что должна делать социология. Мы — что особенно важно — не станем под­нимать на щит какое-либо конкретное объяснение социо­логического типа, выбранное из широкого и представи­тельного спектра соперничающих течений. Но, надо при­знать, что трактовка культуры и структуры в публикации столь небольшого объема неизбежно будет довольно по­верхностна.

Поэтому данный ключевой раздел лучше всего завер­шить, указав на некоторые проблемы, присущие представ­ленному здесь типу объяснения. Одна из них, конечно же, заключается в отсутствии каких бы то ни было попыток систематичной и в то же время несектантской кодифика­ции всего, что было сделано по меньшей мере тремя поко­лениями социологов (классической социологией, первой неоклассической социологией Парсонса и его учеников и последователей, а также социологией, сформировавшейся в 70—80-е годы). Подобная ситуация способствует распы­лению сил, а не совместной творческой работе.

Другая проблема состоит в том, что хотя культуры пред­ставляют собой совокупности целей и норм, идентичностей и когнитивных/коммуникативных компетенции и это позволяет давать весьма сжатые, экономные объяснения, но все-таки объяснения с опорой на культуру скорее всего применимы лишь для особых случаев. Недавние социоло­гические исследования в области культурного анализа, не­смотря на всю их глубину и тщательность [12; 14], едва за­трагивают эту проблему. Примером еще большей «куль­турной скупости» может служить модель «группа—коор­динатная сетка», построенная Мэри Дуглас [31; 77].

РЕЗУЛЬТАТЫ ДЕЙСТВИЯ: ПРОСЛЕЖИВАНИЕ КАУЗАЛЬНЫХ ПЕТЕЛЬ

Невероятно расплодившееся племя социологов интере­суется последствиями человеческого действия самого раз­личного рода. Однако социологии (а также родственным ей антропологии, политической науке и историографии), призванной заниматься систематизированным объяснени­ем, следовало бы особое внимание уделять лишь двум груп­пам таких последствий — принадлежности к культуре и местоположению в структуре. Только тогда можно будет замкнуть каузальную петлю между действием и его ре­зультатами.

Основная трудность для анализа собственно социологи­ческих результатов — отсутствие четких представлений о том, как достигается равновесие в отношениях, складыва­ющихся в параметрах культуры и структуры, несмотря на весь интерес к культурному и структурному порядку. Бо­лее того, по сути нет общепризнанных концепций дина­мики культурных и структурных процессов. Правда, суще­ствуют изощренные теории культурных циклов [7; 48], первоначально разработанные собственно социологией [64], а ныне развивающиеся вне ее рамок. В марксизме также содержатся некоторые предсказания относительно струк­турной динамики, централизации капитала, концепции ра­бочего класса, вне возрастающего социального характера производительных сил и т. д. От Спенсера и Дюркгейма пошла другая концепция структурной динамики, акцен­тирующая внимание на горизонтальной дифференциации местоположения в структуре [12; 52]. Этим проблемам по­священы также масштабные эмпирические исследования (совсем недавно осуществлен крупный проект, CASMIN, ко­ординатор — Джон Голдторп). Независимо от того, насколь­ко оправдано это положение, по-моему, правильно будет сказать, что относительно динамики культуры и структу­ры единого мнения пока нет.

Почему и когда люди меняют представления о своей идентичности, например, причисляют себя к этнической группе или исключают себя из нее? Почему и когда люди становятся религиозными или отдаляются от религии? Или, формулируя более абстрактно, почему люди придер­живаются какой-либо определенной культуры? При ка­ких условиях они прекращают ее придерживаться? Что касается структуры, то при каких условиях меняются ин­ституциональные образцы распределения и неинституци-онализированное местоположение в структуре? Что зас­тавляет нормы меняться? Когда и в какой мере государ­ственное управление и/или коллективные действия спо­собны изменить институциональную структуру или вза­имное местоположение категорий в ней? Когда станет воз­можным уничтожить данное институционализированное распределение ресурсов? И наконец, вопрос более обще­го характера: каким образом усилия индивидуальных действующих преобразуются в совместный способ действия [11]?

В целом социологи недостаточно осознают задачу, со­стоящую в замыкании каузальных петель, хотя несколь­ко обратных примеров все-таки имеется. В теории рефе­рентных групп Мертона [54] разработано положение о том, что принадлежность к культуре является, хотя бы отчас­ти, результатом действия, равно как и его источником. В концепциях государства благосостояния хорошо обоснован тезис о том, что распределение жизненных шансов во мно­гом является результатом политического действия, кото­рое берет начало в коллективной организации неимущих [50; 60].

ПРОБЛЕМЫ ВОСПРОИЗВОДСТВА: КУЛЬТУРНЫЕ И СТРУКТУРНЫЕ СИТУАЦИИ

Рискнем теперь предложить наметки того, что нам пред­ставляется многообещающим направлением дальнейших разработок социологических и общесоциальных научных объяснений. Результаты действий можно разделить на две основные подгруппы. Они могут относиться только к тому, что происходит с культурой, к которой принадлежит дейст­вующий, или со структурой, место в которой он занимает. Однако эти результаты могут и скорее всего будут воздейст­вовать на отношение к другим культурам и структурам. То, что относится к первой подгруппе, часто называют проб­лемой воспроизводства, или системными тенденциями со­циальной системы. Относящиеся ко второй подгруппе ре­зультаты действий ведут к историческим коллизиям, или rendez-vous manque's*, составляющим особо важную катего­рию ситуаций действия — ситуаций, определяемых куль­турой и структурой.

* Несостоявшимся встречам (фр.) — Прим. перев.

 

Культурно детерминированным действиям присуща сильная тенденция к воспроизведению культуры, что явля­ется источником характерного для нее чувства идентич­ности, ее (смыслового) мира, ценностей и норм. Правда, можно легко выделить по меньшей мере две характерные для воспроизводства культуры проблемы, которые, видимо, представляют исходный материал культурной дина­мики. Первая проблема — это социализация новых носи­телей культуры. Социализация всегда проходит сложно и может стать трудноосуществимой, если культура находи­лась под сильным влиянием уникального или специфиче­ского опыта предшествующего поколения. Вторая пробле­ма заключается в том, что поддерживать стойкую привер­женность какой-либо культуре в течение достаточно дли­тельного времени довольно трудно, даже если этот период укладывается в жизненный цикл одного поколения.

До тех пор пока действующие ведут себя определенным образом в силу их местоположения в структуре ресурсов и ограничений, структурный исход этих действий является результатом игры — стратегического взаимодействия, ко­торое может иметь (или не иметь) одно или несколько рав­новесных состояний. Первоначальное распределение мо­жет выравниваться, поляризоваться или оставаться преж­ним, несмотря на все попытки изменить его. Анализ стра­тегического взаимодействия был разработан в весьма сти­лизованных формах — рынков и простых игр, его намет­ки также встречаются и в историческом материализме и в теории организации еще со времен «железного закона оли­гархии» Р. Михельса. Тем не менее именно анализ страте­гического взаимодействия следует поставить в центр ис­следования довольно запутанных структур, которые пред­ставляют для социологов особенный интерес.

Действия, связанные с явной или скрытой конкуренци­ей между культурами и структурами, в значительной сте­пени детерминируют характеристики будущей культурной принадлежности и местоположения действующих в струк­туре. Подход к культурно-структурному анализу с точки зрения конкуренции до сих пор использовался социолога­ми недостаточно систематично. Между тем этот подход ка­жется весьма перспективным, поскольку изменение куль­туры или культурной принадлежности и изменение струк­туры распределения означают переход к другой культуре или структуре; устойчивость же данной культуры или структуры означает невозможность установления другой культуры или структуры [69, 77 и ел.]. Суть этой идеи мо­гут продемонстрировать три ярких примера подобных вари­аций в конкуренции культур и структур.

При прочих равных условиях представляется, что сте­пень изолированности более всего детерминирует устойчи­вость или изменчивость данной культуры или структуры. Чем изолированнее культура или структура, тем она ста­бильнее и меньше поддается попыткам что-либо изменить, если таковые предпринимаются. С точки зрения объясне­ния действия, большая изоляция культуры или структуры влечет за собой большую вероятность того, что они будут детерминировать своих носителей. Относительная изоли­рованность коммунистическо-социалистической культуры на Балканах, должно быть, явилась одной из причин того, что во время волнений 1989 г. и выборов 1990 г. она оказа­лась более способной противостоять воздействию антиком-мунистических-антисоциалистических выступлений в Ал­бании, Сербии, Болгарии, Румынии, чем в Словении, Хор­ватии, Чехословакии, Восточной Германии, Венгрии и Польше. Изолированность структуры означает, что в рам­ках данного распределения ресурсов доступ действующих к другим группам ресурсов в известной мере ограничен. Например, люди без собственности и без контроля над орга­низацией оказываются лишенными ресурсов коллективной власти (посредством мобилизации личных ресурсов или до­ступа к несогласной части правящей элиты). И поскольку здесь понятие «структура» относится к модели распределе­ния, то именно асимметричная изолированность от совокуп­ности ресурсов или асимметричный доступ к ней имеют решающее значение. Если в данной структуре имущие мо­гут противопоставить коллективной мобилизации неиму­щих свои ресурсы, например военную силу, то первоначаль­ная структура скорее всего, при прочих равных условиях, останется стабильной. В Восточной Европе изолированность власть имущих от военных ресурсов Советского Союза ста­ла решающим компонентом структурной ситуации осенью 1989 г.

Взаимоотношение неизолированных культур зависит от относительного структурного местоположения принадле­жащих к этим культурам индивидов, которое определяет­ся извне. В первую очередь речь идет о способностях к принуждению, а также об уровне относительного благосо­стояния. Точно также взаимоотношение неизолированных структур определяется относительной культурной позици­ей и степенью уверенности в себе привилегированных и непривилегированных носителей культуры. Здесь общую ситуационную переменную можно обозначить как отно­сительное культурно-структурное сцепление.

При условии открытости влиянию чужой культуры, чем больше относительное благосостояние или власть носите­лей данной культуры, тем она становится стабильнее и при­влекательнее для носителей других культур. Изолирован­ность и относительную власть надо рассматривать в качест­ве мультиплицирующих переменных. Например, уменьше­ние изолированности и увеличение разрыва в уровне бла­госостояния сделали социалистические культуры Восточ­ной Европы весьма уязвимыми и непривлекательными в период 80-х годов. Механизм сцепления культуры и струк­туры можно рассмотреть и с точки зрения структуры. Так, в Восточной Европе (как и в Западной Германии) сразу пос­ле второй мировой войны капиталистическая структура экономики была сильно дискредитирована тем, что ассо­циировалась с экономической отсталостью, депрессией и потерпевшим крах нацистским режимом. Идея повального обобществления пользовалась широкой поддержкой. Одна­ко позже (а в Западной Германии очень скоро) исключи­тельные права собственности и значительная дифференци­ация доходов стали уже рассматриваться в качестве необ­ходимых опор свободы и демократии, поскольку первые стали уже ассоциироваться с послевоенным бумом демо­кратии на Западе.

На шансы данной культуры или структуры подверг­нуться влиянию другой культуры или структуры, види­мо, должна влиять и степень сродства двух и более куль­тур и структур, находящихся в контакте друг с другом. Продолжим пример с Восточной Европой. Здесь это поло­жение можно проиллюстрировать тем, что наиболее ран­нее и сильное проникновение западного либерализма и ли­берального консерватизма произошло в регионах распро­странения западных религий — католицизма и протестан­тизма. При контакте данной культуры или структуры с другими культурами или структурами элементы последних, наиболее близкие первым, с большей вероятностью будут приняты носителями исходной культуры или исходного структурного местоположения.

Ни одна из вышеупомянутых ситуационных переменных ни в коем случае не оригинальна. Однако их появление в этом контексте подразумевает, что не существует пропасти между объяснением с точки зрения структурных характе­ристик действующих и объяснением с точки зрения их си­туационного выбора. Более того, оба объяснения могут пре­красно дополнять друг друга.

Делать прогноз последствий для всех вышеуказанных культурных и структурных ситуаций легче, исходя из вы­бора действующего. Уменьшение изолированности означа­ет расширение спектра выбора и появление вероятности того, что хотя бы некоторые действующие будут совершать выбор из альтернатив, от которых они раньше были отре­заны. Вероятнее всего следует ожидать, что больше людей будет оказывать предпочтение культуре, носители которой обладают властью и богатством, нежели культуре, для кото­рой характерны беспомощность и бедность; они будут ско­рее предпочитать культуру, предоставляющую больше шан­сов достичь власти и благосостояния, нежели культуру, пре­доставляющую меньше таких шансов. (О причинах выбора в пользу национализма см. [61]). Что касается структуры, то нет ничего удивительного, если люди станут поддержи­вать модель распределения, ассоциирующуюся скорее с вы­соким, нежели низким культурным престижем. Наконец, можно ожидать, что люди будут проявлять большую го­товность принять или сохранять культуру и структуру, род­ственные чему-то положительному и знакомому; или, при­надлежа к двум сосуществующим культурам или структу­рам, они скорее будут адаптировать их таким образом, что­бы сделать их еще более родственными.

Однако не стоит забывать, что принадлежность к куль­туре конститутивна для действующих, а не является пред­метом их выбора. Хотя сознательный выбор и может, ко­нечно, быть существенной частью процессов восприятия или отвержения культуры, все же действующий едва ли может выбирать самые важные (в силу оказываемого на него влияния) элементы культуры только исходя из име­ющихся возможностей, независимо от своей предшеству­ющей культурной принадлежности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Концептуализация — важное и правомерное теорети­ческое занятие. Одна из основных задач социальной науки заключается в придании смысла событиям, например краху режимов Восточной Европы в 1989 г. Придание соци­ального смысла событиям и явлениям, во-первых, состоит в том, чтобы отличить нечто в социальном пространстве от других явлений и, во-вторых, определить место собы­тия или явления в потоке времени. В данном контексте это означает ответить на следующие вопросы: «Каков тип этой революции? Каков ее исторический смысл?»

Тем не менее при всем том, что уже было сказано, сверх­задача социальной науки состоит в объяснении иных во­просов: «Почему люди действуют именно таким образом? Почему их действия имеют именно такие следствия (или не имеют их)?»

Объяснения, предлагаемые социальными науками, мож­но дифференцировать в зависимости от того, считаются ли в них объясняющей переменной сами действующие или ситуации, в которых действующие находятся. В моделях рационального выбора действующие считаются заданны­ми величинами, а ситуации — переменными. Люди дейст­вуют именно таким образом, потому что такова ситу­ация, и они действуют иначе, когда изменяется ситуация, в которой они оказываются. В социологии и родственных ей теоретических построениях — в политической науке,' антропологии, демографии, педагогике и социологически ориентированной историографии — наоборот, принадлеж­ность к культуре и/или местоположение действующих в структуре считают основной объясняющей переменной. Люди действуют вполне определенным образом, потому что принадлежат к определенной культуре и/или потому, что обладают определенными ресурсами для этого. И действия людей различны в той мере, в какой различаются культу­ры, носителями которых они являются, и/или в какой раз­личаются их местоположения в структуре.

Здесь важнее и плодотворнее выявить то, что является общим для большинства социологов, и соотнести это об­щее с другими видами объяснения в социальной науке, а не сводить дело к размежеванию конкурирующих теоре­тиков и соперничающих парадигм. Этот социологический «основной поток» требует всеобъемлющей кодификации как основы для признания достижений и определения ла­кун, а, следовательно, и для дальнейших построений. Одна­ко многообещающим может быть и соединение социологического видения дифференцированных действующих с близкими по духу интеллектуальными усилиями по раз­витию методов структурного анализа. Надо посмотреть, как различается поведение действующих, принадлежащих к разным культурам и имеющих разное местоположение в структуре, в различных культурных и структурных ситу­ациях.

В свете этой последней задачи подход с точки зрения рационального выбора представляется плодотворным для понимания того, как происходит изменение или сохране­ние действующими их культурной принадлежности и ме­стоположения в структуре в результате их выбора и по­ступков. Освобожденная от допущения о стабильности уни­версальных предпочтений интерпретация человеческого действия как проявления рационального выбора при нали­чии ограничений является центральным звеном того, что М. Вебер называл «понимающей» социологией. Целерацио-нальное поведение, или «поведение, доступное рациональ­ному толкованию», очень часто позволяет конструировать наиболее подходящий «идеальный тип», считал Вебер [2, 496]. Теория рационального выбора занимает законное мес­то в социологии, и противоборство с хорошо разработан­ными моделями первой может способствовать развитию последней. Однако недавняя междисциплинарная дискус­сия вновь укрепила старое социологическое убеждение в том, что нормы, верования и представления об идентично­сти несводимы к целерарациональности. Разрядить напря­женность между этими двумя соперничающими вывода­ми — вот, на мой взгляд, самый верный путь.

ЛИТЕРАТУРА

Беккер Г. С. Экономический анализ и человеческое поведение // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 1. С. 24 P. 1-21.

Вебер М. О некоторых категориях понимающей социологии [1922] // М. Вебер. Избранные произведения. Пер. с нем. М.: Прогресс, 1990.

Льюс Р. Д., Райфа Г. Игры и решения. Пер. с англ. // Иностранная литература, 1961.

ТернерДж. Аналитическое теоретизирование// THESIS. 1994. Т. 2. Вып. 1. С. 119—157.

Уильямсон О. И. Поведенческие предпосылки современного эко­номического анализа // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 3. С. 39—49.

Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром в условиях позднего капитализма // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 2. С. 123— 136.

Шлезингер А. М. Циклы американской истории. Пер. с англ. М.: Прогресс, 1992.

Alexander J. The centrality of the classics. // Social theory today / Ed. by A. Giddens and J. Turner. Cambridge: Polity Press, 1987.

Alexander J. Action and its improvements. N.Y.: Columbia University Press, 1988.

Alexander J. On the Autonomy of culture. Introduction // Culture and Society: Contemporary Debates/ Ed. by J. Alexander and S. Siedman. Cam-brige: Cambridge University Press, 1990.

Alexander J. el al. (eds.). The micro-macro link. Berkeley: University of California Press, 1987.

Alexander J., Colony P. (eds.). Differentiation theory and social chan­ge. N. Y: Columbia University Press, 1990.

Almond G., Verba S. The civic culture: political attitudes and demo­cracy in five nations. Princeton: Princeton University Press, 1963.

Archer M. Culture and agency. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Axelrod R. The evolution of cooperation. N.Y: Basic Books, 1984.

Axelrod R. Evolutionary approach to norms //American Political Scien­ce Review. 1986. Vol. 86. № 4. P. 1095—1111.

Ball-Rokeach S. J. Media Linkages of the Social Fabric // The social fabric / Ed. by J. Short. Beverly Hills: Sage, 1986. P. 305—318.

Barth F. (ed.). Ethnic groups and boundaries. Boston: Little Brown, 1969.

Basu K. et al. The growth and decay of custom: the new institutional economics in economic history // Explorations in Economic History. 1987. №24. P. 1—21.

Becker G. The economic approach to human behavior. Chicago: Chica­go University Press, 1976.

BergerJ., Wagner D. and Zelditch Jr. M. Theoretical and metatheo-retical themes in expectation states theory // H. J. Helle and S. N. Eisenstadt (eds.). Microsociological Theory. L.: Sage, 1985.

Berkowitz S. D. Markets and market areas: some preliminary for­mulations // Social structures: a network approach / Ed. by B. Wellman and S. D. Berkowitz. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 261—303.

Black D. (ed.). Toward a general theory of social control. Orlando (FL): Academic Press, 1984.

Blalock H. Basic dilemmas in the social sciences. Beverly Hills: Sage, 1984.

Blau P. Inequality and heterogeneity. N.Y.: The Free Press, 1977.

Blau P. Contrasting theoretical perspectives // The micro-macro link /Ed. by J. Alexander et al. Berkeley, University of California Press, 1987. P. 71—85.

Cohen M., March J. K., Olsen J. A garbage can model of organiza­tional choice // Administrative Science Quarterly. 1972. № 17. P. 1—25.

Coleman J. Foundations of social theory. Cambridge (Mass.): The Belknap Press, 1990.

Collins R. Theoretical sociology. San Diego: Harcourt Brace Jova-novich, 1988.

Douglas M. How institutions think. Syracuse (NY): Syracuse Univer­sity Press, 1986.

Douglas M., Wildavsky A. Risk and culture. Berkeley: University of California Press, 1982.

Elster J. Sour grapes. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Elster J. (ed.). Rational choice. Oxford: Blackwell, 1986.

Elster J. Solomonic judgements. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Elster J. The cement of society. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Etzioni A. The moral dimension. N.Y.: The Free Press, 1988.

Field A. J. The problem with neoclassical institutional economics: a critique worth special reference to the North-Thomas model of Pre-1500 Europe // Exploration in Economic History. 1981. № 18. P. 174—198.

Field A. J. Microeconomics, norms, and rationality // Economic Deve­lopment and Cultural Change. 1984. № 32. P. 683—711.

Gerschenkron A. Economic backwardness in historical perspective. Cambridge (MA): Belknap Press, 1962.

GiddensA. The constitution of society. Cambridge: Polity Press, 1984.

Giddens A. Sociology. Houndmills Basingstoke: Macmillan, 1986.

Giddens A. Social theory and modern sociology. Cambridge: Polity Press, 1987.

Giddens A. A reply to my critics // Social theory of modern society. Ed. by D. Held and J. Thompson. Anthony Giddens and his critics. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Giddens A., Turner J. (eds.). Social theory today. Cambridge: Polity Press, 1987.

Granovetter M. Economic action and social structure: the problem of embeddedness // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91 P. 481—510.

HabermasJ. Theorie des kommunikativen Handelns. 2 vols. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1982.

Harsanyi’ J. Papers in game theory. Dordreicht: D. Reidel, 1982.

Hirschman A. Shifting involvements. Oxford: Basil Blackwell, 1982.

Jervis R. Realism, game theory, and cooperation // World Politics. 1988. Vol. 40, P. 317—349.

Korpi W. The democratic class strugle. L.: Routledge, 1983.

Krasner S. Sovereignty: an institutional perspective // Comparative Political Studies. 1988. Vol. 21. P. 66—94.

Luhman N. (ed.). Soziale Differenzierung. Opladen: Westdeutscher Verlag, 1985.

March J., OlsenJ Rediscovering institutions. N. Y: Free Press, 1989.

Merlon R. Social theory and social structure. Glencoe (П.): The Free Press, 1957.

Merlon R. Social theory and social structure. 2d ed. N.Y.: The Free Press, 1968.

Park R. Human migration and marginal man // R. Park. Race and Cul­ture. Glencoe: Free Press, 1964. P. 346—356.

Parsons T. The structure of social action. N. Y: McGraw Hill, 1937.

Przeworsky A. Capitalism and social democracy. Cambridge: Cam­bridge University Press, 1985.

Przeworsky A. Le defi de la methodologie individualiste a 1’analyse marxiste // Sur 1’individualisme /Ed. by P. Birnbaum and J. Le9a. P.: Presses de la Fondation Nationale des Sciences Politiques, 1986. P. 77—106.

Ringen A. The possibility of politics. Oxford: Clarendon Press, 1987.

Rogowsky R. Causes and varieties of nationalism // New Nationalisms of the Developed West /Ed by E. Tiriyakin and R. Rogowsky. Boston: Houghton Mifflin, 1985.

Simmel G. Quantitative aspects of the group [1928] // The Sociology of Georg Simmel /Ed. by K. Wollf. N. Y: The Free Press, 1964. P. 87—177.

Smelser N. Social structure // Handbook of Sociology/ Ed. by N. Smel-ser. Beverly Hills: Sage, 1988. P. 103—129.

Sorokin P. Social and cultural dynamics. 4 vols. N. Y: American Book Company, 1937—1941.

Stigler G., Becker G. De gustibus non est disputandum // American Economic Review. 1977. Vol. 67. P. 76—90.

Stinchcombe A. Merton’s theory of social structure // The idea of so­cial structure. Papers in honor of Robert K. Merton/ Ed. by L. Coser. N.Y.: Harcourt Brace Jovanovich, 1975.

SwedbergR. (ed.). Economics and sociology. Princeton: Princeton Uni­versity Press, 1990.

Sztompka P. R. K. Merton. An intellectual profile. Houndmills, Ba-singstoke: Macmillan, 1986.

Therborn G. The ideology of power and the power of ideology. L.: Verso, 1980.

Therborn G. The right to vote and the four world routes to/through modernity // The State in Theory and History/ Ed. by R. Torsendahl. L.: Sage, 1991.

Tsebelis G. Nested games. Berkeley: University of California Press, 1990.

Turner J. Theory of social interaction. Cambridge: Polity Press, 1988. 72a. Turner J. The structure of sociological theory. Chicago: Illinois the Dorsly Press, 1986.

Van Parijs Ph. Evolutionary explanation in the social sciences: an emerging paradigm. Totowa (N. J.): Rowman and Littlefield, 1981.

Verba S. et al. Elites and the idea of equality. Cambrige (MA): Harvard University Press, 1987.

Wellman B. Structural analysis: from method and metaphors to theory and substance // Social structures: a network approach / Ed. by B. Wellman and S. D. Berkowitz. Cambridge (MA): Cambridge University Press, 1988. P. 19—61.

White H. Varieties of markets // Social structures: a network approach / Ed. by B. Wellman and S. D. Berkowitz. Cambridge (MA): Cambridge Univer-sity Press, 1988, P. 221—260.

Wildavsky A. Choosing preferences by constructing institutions: a cul­tural theory of preference formation // American Political Science Review. 1987. Vol. 81. P. 3—21.

Williamson O. The economic institutions of capitalism. N.Y.: The Free Press, 1985.

Wright E. O. Classes. L.: Verso, 1985.

Джонатан Тернер АНАЛИТИЧЕСКОЕ ТЕОРЕТИЗИРОВАНИЕ*

Термин «аналитическое», признаю, расплывчат, и все-таки я использую его здесь для описания ряда теоретиче­ских подходов, которые допускают следующее: мир вне нас существует независимо от его концептуализации; этот мир обнаруживает определенные вневременные, универ­сальные и инвариантные свойства; цель социологической теории в том, чтобы выделить эти всеобщие свойства и по­нять их действие. Боюсь, эти утверждения вызовут лавину критических нападок и сразу же сделают теоретическую деятельность предметом философского спора, неразрешимо­го по своей природе. В самом деле, обществоведы-теоретики и так потратили слишком много времени на защиту либо на подрыв этих позиций «аналитического теоретизирова­ния» и в результате оставили в небрежении главную задачу всякой теории: понять, как работает социальный мир. Я не хочу превратиться во второго братца Кролика, увязшего в этой философской трясине, но позвольте мне все же по­ставить в общем виде некоторые философские проблемы.

* Jonathan H. Turner. Analytical Theorizing. In: A. Giddens and J. Turner (eds.). So­cial Theory Today. Stanford: Polity Press, 1987, p. 156—194. © Polity Press, 1987.