• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

Фил Макнотен и Джон Урри СОЦИОЛОГИЯ ПРИРОДЫ*

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 

Социология и исследование изменений окружающей среды

* Рукопись предоставлена авторами специально для настоящего из­дания.

 

В этой статье мы намерены рассмотреть парадокс: каза­лось бы социология должна играть центральную роль в исследовании изменений среды обитания, но пока что ее вклад в эти исследования очень скромен. Она не сделала того, что могла бы сделать. Поэтому наше положение весьма щекотливо: мы собираемся показать, что социологии дейст­вительно должна принадлежать центральная роль, но поч­ти не имеем эмпирических данных в поддержку этого при­тязания. Однако пусть достижения социологии в названной области и не впечатляют (особенно по сравнению с некото­рыми другими науками, вроде социальной географии или планирования), но ее постановки проблем потенциально могут стать центральными. Чтобы объяснить, почему вклад социологии в понимание изменений окружающей среды недостаточен, мы сперва обратимся к социальному и исто­рическому контексту, в котором социология начинала уко­реняться, а затем рассмотрим, как это повлияло на характер трактовки «социального» всеми, кто исследует природу окружающей среды и ее изменения.

Логика развития социологии была продуктом конкрет­ного исторического момента, порождением промышленного капитализма в Западной Европе и Северной Америке. Клю­чевым понятием этой социологии было понятие общества.

Она имела склонность принимать определенные априорные допущения об отношениях следствия между природой и обществом. Принимая как бесспорную данность эффектные успехи современных обществ такого типа в покорении при­роды, социология сосредоточилась и специализировалась на том, в чем она чувствовала себя сильной, а именно, на описании и объяснении самого характера современных об­ществ. В таком качестве социология, в общем, приняла соответствущее разделение труда в академической сфере; оно отчасти возникло благодаря желанию выделить (вслед за Э. Дюркгеймом) отдельную область или сферу социально­го, которую можно было бы изучать и объяснять автономно. В известном смысле социология применяла стратегию само­определения по образцу биологии, утверждая существова­ние особой и автономной области фактов, в данном случае относящихся к социальному, или обществу. Предполага­лось, что такая область отделена от природы и противопо­ставлена ей.

До совсем недавнего времени это академическое разделе­ние между миром социальных фактов и миром природных фактов в основном не оспаривалось. Между прочим оно было отражено в формулировках понятия времени, допус­кавших, что время природы и время общества — очень разные сущности (см.: [1; 24, Ch. 9]). Более того, это разде­ление имело смысл в перспективе профессионализации со­циологии, поскольку обеспечивало ясную и строго ограни­ченную область исследования: область параллельную, но не спорящую и не сталкивающуюся с теми естественными науками, которые несомненно имели дело с кажущимся очевидным миром природных явлений.

Именно такая модель социологии и вообще социальных наук наиболее заметна в текущих исследованиях так назы­ваемых «глобальных изменений среды». Грубо говоря, роль обществоведа усматривается в том, чтобы заниматься соци­альным влиянием и последствиями тех проблем окружа­ющей среды, которые первоначально и точно были описаны естественником — род модели «биология сначала» (см.: [19]). Это можно ясно увидеть в ведущих международных исследовательских программах по глобальным изменениям среды, что недавно акцентировал Ньюби [30] в отношении существующей структуры Межправительственных панель­ных исследований климатических изменений (IPCC) и Программы по человеческому измерению глобальных измене­ний в окружающей среде (HDP). Ньюби отмечает, насколь­ко обе эти программы воспринимают изменения окружа­ющей среды как множество научных проблем, требующих технических решений. Так, в IPCC линейная модель образо­вана рабочими панелями, построенными на научных дан­ных, средовых и социоэкономических воздействиях и соот­ветствующих стратегиях реагирования (описанных в откро­венно технических терминах).

Похожие явления можно найти и в английской исследо­вательской программе по глобальным изменениям окружа­ющей среды. После ряда значительных событий, включая волну повышения экологической сознательности общест­венности в конце 80-х гг. и часто цитируемую речь М. Тэт­чер перед Королевским научным обществом в 1989 г., воз­никла новая исследовательская культура, поощряющая изучение процессов, происходящих в окружающей среде. В соответствии с международными моделями направлен­ность этих исследований большей частью тяготела к гло­бальности и естественнонаучной ориентации. Так, когда в 1990 г. был сформирован Межведомственный комитет Ве­ликобритании по глобальным изменениям окружающей среды для координации всех таких исследований в стране, первый его отчет в апреле 1991 г. безусловно имел естест­веннонаучный оттенок. Более того, когда обществоведче­ские исследования стали более заметными благодаря пра­вительственному фонду для программы по изучению гло­бальных изменений окружающей среды в 1990 г., они про­текали в политическом климате, где значительные ожида­ния и политические обязательства связывались с ролью общественных наук в формулировке надлежащих ответов на проблемы, поднятые в процессе сбора естественнонауч­ных данных. И потому первоначальная задача программы Для общественных наук состояла в том, чтобы «помогать в понимании причин глобального изменения окружающей среды; в предсказании его воздействий и в оценке издержек ч выгод крупных социоэкономических изменений, требу­емых для гармонизации общественного развития с окружа­ющей средой» [16, 1].

Вышеописанный политический ландшафт наводит на мысль, что роль обществоведа в анализе глобального изме­нения окружающей среды до сих пор была в основном ролью социального инженера, манипулятора и «фиксатора», способствующего поддержанию жизнеспособности общест­ва. В такой роли предпочтительнее выглядят «инструмента-листские» дисциплины вроде экономики и социальной гео­графии, тогда как данных о вкладе социологии в решение проблем глобального изменения окружающей среды почти нет (что уже отмечалось выше). Далее в данной статье мы попытаемся отыскать объяснение, почему социология в ос­новном не сумела успешно войти в дебаты по проблемам окружающей среды, даже там, где теперь существуют ис­следовательские программы с упором на «социальную нау­ку». Мы начнем с возвращения к сложным взаимоотноше­ниям между социальным и природным, прежде чем предло­жить некоторые области для социологического исследова­ния и разработки. Следует предупредить, что эта статья концентрируется на взаимоотношениях общества и приро­ды в пределах «западного» или североатлантического круга обществ и затрагивает главным образом «инвайронментали-стские», а не «биологические» темы.

Природа: исторический аспект

Исторически сопоставление общества и природы достиг­ло наивысшего развития в XIX в. на Западе. Природа начи­нала вырождаться в какое-то царство несвободы и враждеб­ности, которое надо было покорять и контролировать. Мо­дерн включал в себя веру в то, что прогресс человечества следует измерять и оценивать в категориях господства чело­века над «природой», а не через попытки как-то преобразо­вать взаимоотношения между людьми и природой. Воззре­ние, согласно которому над природой надо господствовать, предполагало доктрину исключительности человека, т. е. убеждение, что люди глубоко отличаются от всех других видов и превосходят их, что люди способны определять свое предназначение и научаться всему необходимому, дабы оно исполнилось, что мир огромен и предоставляет неограни­ченные возможности для всех, и что история человеческого общества есть история бесконечного прогресса.

Однако, как указывает Уильяме [41], один из недостат­ков такой доктрины (который мы теперь хорошо сознаем) состоит в том, что нет ни одной сущности, которую можно было бы, строго говоря, назвать «природой». Мы еще вернемся к этой теме, но здесь можем отметить, что идею при­роды можно соотнести с сущностным качеством или харак­тером чего-то; со скрытой силой, стоящей за какими-то со­бытиями в мире; со всей совокупностью одушевленных и неодушевленных объектов, особенно таких, которым что-либо угрожает; с физической средой, противополагаемой человеческой культурной среде и ее особой экологии; и с сельским (в противоположность городскому) с его особенны­ми визуальными или рекреационными свойствами (см.: [42, 216; 34, 172; 35]).

В историческом плане проект описания некоторых из ключевых трансформаций в понимании и отношении людей на Западе к природному обрисовал Уильяме [41; 42]. Он показал, что наши теперешние представления о природе происходят из чрезвычайно сложного скопления идей, свя­занных со многими ключевыми понятиями западной мыс­ли, как то: Бог, идеализм, демократия, модерн, общест­во, Просвещение, романтизм и т. д. Начиная со средневе­ковой космологии, Уильяме фиксирует социальную значи­мость, которую имело образование ряда абстрагированных, единичных и персонифицированных «природ». Как только природу отделили от множества других вещей, рассуждает Уильяме, открылась возможность предлагать социальные устроения, связанные с конкретным природным порядком. Так, апелляция к природе как к богине, затем как к боже­ственной матери, абсолютному монарху, министру, кон­ституционному законодателю и, наконец, избирательно производящему источнику соответственно определяло из­меняющиеся отношения (часто в жесткой борьбе) между царством природы, царством Бога и человечеством. Одна­ко два решающих изменения произошли в XVI и XVII вв. Оба они включали абстрагирование и отделение царства природы и от Бога, и от человечества, оба успешно отрица­ли скрытый потенциал идеи всеохватывающего космологи­ческого порядка.

Первое изменение повлекло за собой умерщвление царст­ва природы, переход от жизненной силы к мертвой мате­рии, от духа к машине. Фактически через обновленные науки — физику, астрономию и математику — изучение природы стало изучением того, как она построена матери­ально. Природа стала множеством законов, причин и кон­венций, открываемых по новым правилам исследования, благодаря таким формам исследования, которые можно бы­ло проводить в их собственных понятиях без всякого обра­щения к божественной цели или плану.

Второе изменение заключалось в истолковании некоего природного состояния как состояния первичного по отно­шению к человечеству или, по крайней мере, к цивилизо­ванному обществу. Раз природа стала чем-то абстрагиро­ванным и фактически отделенным как первичное по отно­шению к обществу состояние, то возникают споры о сущ­ности естественного состояния по сравнению с обществен­ным. Два варианта этой идеи получили широкое развитие в Просвещении и романтизме. Оба они уходили корнями в спор о том, было ли «дообщественное естественное состо­яние» ис-точником первородного греха или первородной невинности. Раннее выражение разных позиций в этом спо­ре можно найти у Т. Гоббса и Дж. Локка. Так, если Гоббс описывал дообщественное естественное состояние как со­стояние «одиночества, бедности, недоброжелательства, грубости и нужды», то Локк изображал его состоянием «ми­ра, доброй воли, взаимопомощи и сотрудничества». Отсюда Гоббс доказывал, что основой цивилизованного общества является преодоление «недостатков природы», тогда как, по Локку, основу справедливого общества надо искать в организации его согласно «законам природы». Эти кон­струкции относительно природы самым решительным обра­зом повлияли на взаимоотношения между формами соци­альной деятельности и тем или иным пониманием естест­венного состояния.

Как сказано выше, космология до эпохи модерна содер­жала идею всеобъемлющего порядка, внутри которого бы­ли связаны воедино человечество, природа и Бог. Мораль­ное суждение большей частью понимали тогда в категори­ях подчинения человеческого действия этому естественно­му порядку. Но как только природа отделилась от челове­чества, стало возможным спрашивать, соответствуют или нет данные виды социальной деятельности предсуществу-ющему естественному порядку. Уильяме поясняет: «Гово­рить о «вмешательстве» человека (s7'c!) в естественные про­цессы — это значит, конечно, предполагать, что он имеет возможность не вмешиваться или решать не вмешиваться. Природа должна мыслиться, так сказать, в ее отделенности от человека, прежде чем возникнет какой-либо вопрос о вмешательстве или господстве над ней, а также о методе или этике того и другого» [41, 154].

Эти новые абстрагированные «природы» не только уза­конили теоретическое исследование («обособленный разум, взирающий на обособленную материю», «человек, созерца­ющий природу»), но и оправдали введение новых практик. И действительно, Уильяме [41] показывает, что отделение природы от общества было предпосылкой для появления практик, зависимых от инструментального конституирова-ния природы как некоего множества пассивных объектов, подлежащих использованию и разработке людьми. Мораль обычно оправдывала то огромных масштабов вмешатель­ство в природу, которое началось с XVIII в. и выросло из этой конструкции обособленной природы, чьи законы стали законами физики. А поскольку последние считались зако­нами от Бога, физическое вмешательство начали представ­лять продолжением божественного творчества. На деле это логически вело к мысли о том, что вторжение людей в природу обосновано и нанесение вреда пассивной материи для человеческой пользы допустимо и целесообразно. И, наконец, это вызвало к жизни не только доводы, провозгла­шавшие «естественность» вмешательства, но и такие, где вмешательство считалось столь неизбежным, что любую критику такой аргументации саму стали классифицировать как вмешательство.

Приблизительно в то же время появилась еще одна идей­ная конструкция природы. Как раз тогда, когда «улучша-тели» провозглашали неизбежность своих действий, мно­гие люди начали испытывать на себе последствия деграда­ции окружающей среды и ее усиленной социальной эксплу­атации, производные от этого массированного вторжения в «природу». Весь этот процесс в таких его проявлениях, как работные дома и дымные фабрики, дети-трубочисты и армия шахтеров, туберкулез и сифилис стали критиковать как нечеловеческий, несправедливый и «неестественный». Однако, как показывает Уильяме [41], хотя отрицатель­ную сторону индустриализма признать было легко, положи­тельную альтернативу (в категориях «естественной» альтер­нативы) защищать стало труднее. В самом деле, по мере институционализации рынка в обществе становилось труд­ным, если не невозможным, критиковать механизм, кото­рый был признан созидающей причиной богатства, экономического процветания, прибылей и либеральной демокра­тии. Рынок сам начинал пониматься как «естественное» явление и законы рынка — тоже как естественные, анало­гичные законам природного мира и тем самым необори­мые и недоступные вмешательству. Уильяме поясняет: «От­ражением новых естественных экономических законов, ес­тественной свободы предпринимателя продвигаться в де­ле без чужого вмешательства стал образ рынка как есте­ственного [sic!] регулятора... Это был остаток... более аб­страктных идей о социальной гармонии, в которой могли бы идеально совпадать личный и общественный интересы» [41, 158].

Эта натурализация рынка удивительно хорошо показы­вала, как перестройка понятия природы в духе «естествен­ной науки» должна была повлиять на человечество и соци­альный мир. Все виды исследования были одинаково подчи­нены поиску естественных законов. Альтернативная кон­цепция природы (которая вышла из романтизма, а не из Просвещения) оказалась больше эскапистской, чем визио­нерской. Вместо усилий возродить мораль и этику в сфере природы, обдумывая новые пути, как вновь сделать приро­ду социальной, ее обособление сохранили, просто удалив из человеческого мира на окраины современного общества: «Природа в совсем другом смысле, чем думали ее улучшате-ли, фактически бежала на окраины цивилизации: на отда­ленные, недоступные, относительно неплодородные терри­тории. Природа была там, где не было промышленности, и в таком реальном, но ограниченном значении почти ниче­го не могла сказать о тех операциях на природе, которые производились в других местах» [41, 159].

В США это привело к созданию национальных парков, где нашла воплощение одна частная концепция природы как дикого состояния. В Англии это породило концепцию более прирученной природы, примером чего может служить кампания У. Вордсворта и других за «консервацию» Озер­ного края и прочих мест, отдаленных от науки, промыш­ленности и власти.

До сих пор мы относились к природе в точности как к женщине. Теперь мы знаем, что это очень типично: природу часто представляли как «женщину», как богиню или боже­ственную матерь. Дальше будет показано, что покорение природы индустриальной экономикой, разумом и наукой рассматривалось в том числе и как «овладение» ею, так что в некоторых представлениях о природе скрывались сексуализированные мужские установки на ее изнасилова­ние и ограбление. Наконец, в иных версиях эко-феминизма провозглашается, что женщины в некотором смысле более «естественны» и ближе к «природе», чем мужчины, особенно по причине деторождения. Многие феминистские утопии построены вокруг идеи полностью женского обще­ства, которое живет в мире с самим собой и с природной средой.

Следует также отметить, что история «природы» в даль­нейшем должна считаться с тем, как колониализм и расовое угнетение повлияли на обособление природы, которая экс­плуатировалась Западом и для Запада. Эта природа виде­лась состоящей и из искусственно обособленных «девствен­ных» земель, и из людей, более «естественных» в качестве работников и объектов колонизаторско-туристского внима­ния. В русле подобных рассуждений считается, например, что быть определенным в качестве явления «природы»... значит быть определенным в качестве пассивного существа, несамостоятельного деятеля и не-субъекта, в качестве «сре­ды» или незримых первичных условий для «передовых» достижений разума или культуры. Это значит также быть определенным в качестве ресурса, лишенного собственных целей и значения, и потому пригодного для присоединения к целям тех, кого предположительно отождествляют с миром разума или интеллекта (см.: [ЗОа, 43]).

Вывод из этого краткого исторического очерка таков, что не существует никакой «природы» самой по себе — можно говорить только о «природах». И такие природы формируются исторически, географически и социально. Следовательно, не существует естественных ограничений и пределов как таковых. Они не закреплены и не вечны, но скорее зависят от конкретных исторических и географи­ческих детерминаций, а также от самих процессов, по кото­рым «природа» строится и поддерживается в культуре, в частности, от процессов, выражающих отношение к «друго­му» . Более того, раз мы признаем, что идеи о природе бы­ли основательно переплетены — и остаются таковыми те­перь — с господствующими идеями об обществе, мы долж­ны ясно понимать, что и последние оказываются воспроизв­одимыми, узакониваемыми, исключаемыми из оборота, общезначимыми и т. д. благодаря обращению к природе или к природному. Проект определения того, что есть природ­ное воздействие, становится социальным и культурным проектом в такой же мере, как и «чисто» научным.

К вопросу о критической инвайронментальной социологии

Предпринятый краткий исторический очерк обеспечива­ет контекст, благодаря которому можно понять появление новейших концепций природы, понять их историческое (отличать от неизбежного) отделение от общества и продви­нуться в критическом анализе допущений, на которые они опираются. Теперешние рассуждения о природе обычно апеллируют к обрисованным выше вариантам различения природного и социального, а социологическое исследование только приступило к объяснению тех способов, какими можно связать эти современные апелляции и с природой вне общества (например, призывами к романтической, до-человеческой, нетронутой природе), и с так называемой естественностью нынешних социальных порядков (напри­мер, утилитарными призывами к естественности чисто ры­ночных отношений). Хотя задачей научного социологиче­ского исследования остается более глубокий анализ соци­ального измерения современных призывов к естественно­му, у социологии есть и другие возможности внести суще­ственный вклад в нынешние дискуссии по проблемам окру­жающей среды. В частности, эти возможности содержатся в вопросе, как в современных обществах реконструируются «социальное» и «природное». В оставшейся части статьи мы дадим пробный набросок насущных задач для критиче­ской, ангажированной и рефлексивной социологии окру­жающей среды. Такая социология концентрируется на че­тырех взаимосвязанных областях: социологии экологиче­ских знаний; социологическом прочтении существующих «природ»; социологии экологического «вреда»; и проблеме «инвайронментализм и общество»*.

* За последние несколько лет определился ряд социологов, переходя­щих в проблемную область современного инвайронментализма. Два недав­них примера в использовании социальной теории для понимания взаимо­отношений между «природой» и «обществом» дают П. Диккенс и Т. Бентон (см.: [10; 7]).

Социология экологических знаний

Во многих отношениях нынешняя роль, приписываемая общественным наукам, предполагает описание природы, яв­но свойственное эпохе модерна. Правда, наш мир может быть признан имеющим конечные пределы и уже не беско­нечно щедрым, но исследовательские программы действуют еще под влиянием глубоко модернистских посылок о мате­риальности мира, о его совершенной доступности научному и рационалистическому исследованию и о принципиальном отделении людей и человеческой культуры от физической среды. Одним из последствий такой постановки вопроса яв­ляется предположение (ныне большей частью принимаемое в общественнонаучных описаниях окружающей среды), что природу в первую очередь следует рассматривать как нечто устанавливающее пределы тому, чего могут достичь люди. Акцент на абсолютных пределах, как правило, определен­ных экологической наукой (см.: [29]), перешел из програм­мы немногих мечтателей 1960-х годов в общепринятую по­вестку дня после Рио*. Так, в нынешних попытках добиться устойчивого развития прежде всего присутствует цель опре­делить способы ограничения человеческой деятельности, так чтобы экономическое и социальное развитие могло про­текать в пределах конечных экологических ресурсов плане­ты. Эта концепция широко распространена в ключевых межправительственных документах (см.: [9; 36]).

* Речь идет о сессии UNCED (Конференции Объединенных Наций по [проблемам] окружающей среды) и развития, состоявшейся в Рио-де-Жа­нейро 3—14 июня 1992 г. Конференция приняла «Риоскую Декларацию об окружающей среде и развитии». В ней, в частности подчеркивается важнейшая роль женщин в роль в контроле над окружающей средой и ре­шении проблем устойчивого развития. Конференция приняла также «Про­грамму действий на XXI в.», где много говорится о роли женщин и жен­ских групп, а также тендерного равенства и равенства возможностей для мужчин и женщин.

 

И все же, вопреки такой программе и несмотря на реаль­ность определенного рода материальности мира, «природы» могут не только ограничивать, но и поощрять человеческую деятельность. В ряде случаев идея «природы» оказалась относительно благотворной и способствовала деятельности, не разрушающей окружающую среду. Например, популяр­ное ныне обращение к «экологии» можно рассматривать не просто как отражение заинтересованности в физическом состоянии окружающей среды, но и как расширение благоприятных возможностей для развития иного базиса обще­ства. В таком случае на «природу» не должно взирать как на что-то, чем надо «овладеть» или что следует покорить, или как на что-то, обязательно находящееся не в ладах с человеческой предприимчивостью. В самом деле, постоян­ное акцентирование пределов в связи с рядом решений не делать что-то или делать поменьше может внушить убежде­ние, будто ответственность за состояние среды — это нечто предельно ограничительное и дисциплинарное. В другом месте мы уже проанализировали, каким образом появление программы охраны окружающей среды в английской сель­ской местности связано с парадоксальным усилением дис­циплинарной регуляции ее посещений любителями приро­ды (см.: [27]). Более того, определение пределов в катего­риях материальных количеств переносит политический центр тяжести на получение обязательств просто ограни­чить экономическое поведение вместо решения более фун­даментальных вопросов о самом отношении между природ­ным и социальным, на которое опирается текущее экономи­ческое поведение. Другими словами, вместо того, чтобы определять сегодняшние «инвайронменталистские знания» как набор параметров социального поведения, социология может поставлять информацию для решения проблем окру­жающей среды в такой ключевой области, как исследование социальных источников, участвующих в производстве упо­мянутых знаний, и их вкладов в формирование характера последующих дебатов.

Этот тип социологического исследования начинает при­носить плоды в направлении «деконструкции» методик и методологий, которые в настоящее время употребляются при изучении экологической проблематики. Существующая в Ланкастере исследовательская программа включает изуче­ние социологии научных знаний, информирующих о гло­бальном изменении окружающей среды. Посвященная рас­смотрению принципиальных экологических проблем, включая глобальное потепление, кислотные дожди, охрану естественной среды обитания и восприятие экологического риска, эта программа сосредоточилась на культурно зави­симом характере разных форм экологических знаний. Пер­вые результаты показывают: то, что считается авторитет­ным научным знанием, в значительной степени представ­ляет собой продукт активных взаимодействий и переговоров между учеными и политическими деятелями. К приме­ру, модели глобального изменения климата, центральные в спектре международных политических реакций на угрозы глобального потепления, скрыто опираются на сомнитель­ные предположения о человеческом, институциональном и рыночном поведении.

Вторую область, где социология способна критически и конструктивно заниматься «культурными зависимостями» официальной науки, можно усмотреть в нынешних дебатах о восприятии риска. Например, в докладе «Риск» Королев­ского научного общества (1992 г.), особенно в пятой главе, дается довольно полное обозрение разных психологических, социальных и культурных подходов к проблеме восприятия риска (см.: [33]). Традиционно роль обществоведа в осмыс­лении восприятий риска публикой была близка к роли по­ставщика методик, позволяющих определить, как общество воспринимает риск конкретных опасных технологий при «объективной» оценке реального риска их использования (возможно, первейший пример здесь — ядерные техноло­гии). Но появляется и более четко выраженный социологи­ческий подход, который отличается от других методологий (например, экономического анализа затрат и выгод, анализа принятых решений и математического анализа риска), ис­пользуемых для определения восприятий риска, а также от ценностно-нагруженных суждений, на которые они опи­раются. Первый вызов ортодоксальным психологическим подходам бросила М. Дуглас (см.: [11; 12; 13]), в расширен­ном виде ее идеи получили название «культурной теории». В теории Дуглас доказывается, что необходимо определить культурное место индивидуальных восприятий риска в сети социальных и институциональных взаимоотношений, кото­рые накладывают конкретные ограничения и обязательства на социальное поведение индивидов. В социологических понятиях культурная теория предлагает описывать отноше­ние людей к риску через их образ жизни. Однако этот под­ход, ограничивший рассмотрение культурных процессов Двумя измерениями (в общей сети отношений и в группе), тоже критиковался за чрезмерные эссенциализм и упроще­ние более сложных оттенков в социальных различиях (см.: [23]). Менее детерминистскую схему для исследования соци­альных рамок, определяющих восприятие риска, развили Б. Уинн [44; 45; 47] и С. Джазанофф [22]. Они выступают за то, чтобы в расчет принимались более широкие социаль­ные и культурные измерения, выраженные в озабоченно­сти людей проблемой риска. Сосредоточиваясь на предпо­ложениях, которые делают эксперты при выборе основа­ния для качественной и количественной оценки риска (по таким переменным как кредит доверия, двойственность и неопределенность в отношениях к риску), Уинн [47] пока­зывает, что оценки экспертов зачастую резко расходятся со взглядами непрофессионалов и что, следовательно, «экс­перты» неправильно понимают, как в действительности люди относятся к своей насыщенной риском окружающей среде.

С этим связан вопрос, каким образом более критически настроенная социология может бросить вызов техническим и естественным наукам, демонстрируя, что эти строгие нау­ки сами держатся на каких-то социальных предпосылках, которые в «реальном мире» означают, что предсказания теории лабораторного происхождения не всегда работают в конкретных обстоятельствах этого «реального мира». Этот момент хорошо показан Уинном на примере воздейст­вия осадков из Чернобыля на овцеводство в английском Озерном крае. Он так суммирует свои наблюдения: «Хотя фермеры признали необходимость ограничений, они не смогли принять, что эксперты явно игнорируют особен­ности их подхода при нормально гибкой и неформальной системе ведения дел в условиях контурного земледелия*. Эксперты полагали, что научное знание можно применять к контурному земледелию, не приспосабливаясь к мест­ным условиям... Эксперты были невеждами в реальных тонкостях фермерства и пренебрегали местным знанием» [46, 45].

* То есть земледелия на склонах холмов.

 

Вышеупомянутые исследовательские программы указы­вают на появление новой роли социологии: давать более социально осведомленные и содержательные описания нау­ки и других «авторитетных» источников знания, которые «пишут» теперь для нас экологическую программу. Описы­вая социальные, человеческие и культурные случайности так называемой объективной науки, социология может по­мочь не только лучшему пониманию этой программы, но и социально информированной политике, сознающей соци­альные предпосылки, на которые она опирается.

 «Чтение природ» с социологической точки зрения

Начнем с замечания, что социология способна помочь в освещении множества социально разнообразных способов оценки окружающей среды. Что рассматривается и крити­куется как противоестественное или экологически вредное в одну эпоху или в одном обществе, не обязательно считает­ся таким в другое время или в другом обществе. Например, ряды стандартных домов, наспех возведенные во время ка­питалистической индустриализации в Британии XIX в., теперь рассматриваются не как оскорбление для глаз и разрушение визуальной среды, а как традиционные, затей­ливые и уютные образчики человеческой деятельности, вполне достойные сохранения. Сдвиги в восприятии даже более поразительны в случае с паровозом в Британии, столб дыма которого почти везде считают «естественным». Таким образом, «чтение» и производство природы есть то, чему учатся, и процесс обучения очень сильно варьируется в разных обществах, в разное время и в разных социальных группах одного общества.

Более того, социология может сделать непосредственный вклад в анализ и понимание социальных процессов, поро­дивших определенные проблемы, которые принято считать «экологическими». В отличие от точки зрения наивного реализма, в соответствии с которой экологические пробле­мы появляются на свет последовательно по мере расшире­ния научных знаний о состоянии среды, социологически ориентированное исследование смотрит на социальный и политический контекст, из которого приходят в мир эколо­гические идеи, и тем самым дает более обоснованную оцен­ку их социального значения.

Социальная и политическая канва современного инвай-ронментализма сложна. Она скрепляется с другими соци­альными движениями (см.: [17 ; 28]) и с разнообразными глобальными процессами. Так, теоретики отождествили инвайронментализм с новым полем борьбы против «само­разрушительного процесса модернизации» [15], тем связы­вая инвайронментализм с развивающейся критикой гло­бально планируемого общества (нечто похожее первона­чально отражено в контркультуре 1960-х годов). Р. Гроув-Уайт [18] показывает, что самые понятия, которые ныне составляют ядро экологической программы, были связаны с процессом активного словотворчества в экологических группах 1970—1980-х годов в ответ на относительно более универсальные тревоги современного общества. Приводя конкретные примеры отношения к автострадам, ядерной энергетике, сельскому хозяйству и охране среды, Гроув-Уайт утверждает, что определенные формы экологического протеста были в такой же мере связаны с широко распро­страненным в обществе ощущением какого-то беспокойства из-за крайне технократизированной и неотзывчивой поли­тической культуры, как и с любыми специальными оценка­ми здоровья физической среды, т. е. того, что находится вне человека. Так что проблема «окружающей среды» осо­знавалась через ряд тем и политических событий, которые напрямую с нею как таковой и не были связаны.

Шершинский отмечает еще два обстоятельства. Во-пер­вых, увеличился диапазон эмпирических явлений, которые начали считаться экологическими проблемами, а не просто показателями изменения окружающей среды. Так, автост­рады или атомные станции стали считаться разрушитель­ными нововведениями, а не нормально продолжающимися изменениями, которые были бы в известном смысле «естест­венной» частью современного проекта (каковой в основном продолжали считать топливную энергетику [35, 4]). И, во-вторых, целый ряд событий оказался связанным воедино, так что их стали рассматривать как часть всеохватывающе­го экологического кризиса, поразительное число разных проблем которого одновременно считаются и частью самой этой окружающей среды и тем, что ей угрожает (см. так­же: [32]).

Дополнительно необходимо исследовать те наиболее фун­даментальные социальные практики, которые способство­вали социальному прочтению физического мира как эколо­гически поврежденного. Существует, например, небольшая специальная работа о значении путешествий, которые в некоторых случаях могут обеспечить людей «культурным капиталом» для сравнения и оценки экологически различ­ных состояний среды и развивать в них чувствительность к проявлениям деградации среды [38]. В ней подчеркивает­ся, что именно недостаток путешествий в том пространстве, что называлось Восточной Европой, отчасти объясняет яв­ную слепоту людей ко многим видам «повреждения» окру­жающей среды, как мы теперь знаем, очень распространен­ным во всем этом регионе. К другим социальным явлениям, которые могли бы внести свой вклад в становление экологи­ческого сознания, относится появление недоверия к науке и технике, а также сомнения по поводу когда-то принятого на веру значения больших организаций для современных обществ.

Хотя инвайронментализм может выглядеть как движе­ние, большей частью противоречащее основным компонен­там эпохи модерна, имеются, однако, такие черты послед­ней, которые способствовали повышению экологической чуткости, особенно в прочтении природы как углубляю­щейся глобальной проблемы. Так, например, появление ми­ровых институтов вроде ООН и Всемирного банка, глобали­зация деятельности групп защитников среды обитания та­ких, как «Всемирный фонд сохранения дикой природы», «Гринпис» и «Друзья Земли», а также развитие глобальных объединений по производству информации — все это помог­ло ускорить рождение чего-то вроде нового глобального са­мосознания, в котором процессы изменения окружающей среды все больше осознаются как всемирные и планетар­ные. Конечно, можно спорить, действительно ли эти про­цессы глобальнее по масштабам, чем многие прежние эколо­гические кризисы, которые люди были склонны толковать как локальные или национальные. Определение «глобаль­ное» в глобальном изменении окружающей среды — это отчасти политическая и культурная конструкция (см.: [48]).

Итак, мы приняли как данность, что, строго говоря, не существует такой вещи как природа вообще, имеются толь­ко «природы». В сравнительно недавнем исследовании Шершинский описывает два ключевых направления, в ко­торых в последние годы предпринимались попытки концеп­туализировать природу (см.: [35], а также кое-какие дан­ные в: [10]). Во-первых, ныне принято употребление поня­тия природы для обозначения феномена, которому угрожа­ет опасность. Этот смысл можно усмотреть в панических высказываниях по поводу редких и вымирающих видов, особенно зрелищных и эстетически приятных; в восприя­тии природы как набора ограниченных ресурсов, которые надо беречь для будущих поколений; в представлении о природе как собрании правовых субъектов, особенно жи­вотных, но также и некоторых растений (см.: [7; 31]); и в образе природы как здорового и чистого тела, находящегося под угрозой и страдающего от загрязнения, той самой природы, которая, по словам Р. Карсон, быстро становится «морем канцерогенов» [35, 19—20; 8].

Второй комплекс представлений о природе строится на понятии о ней как об источнике чистоты и моральной силы. Здесь природу толкуют как объект любования, прекрасный и возвышенный; как пространство для отдохновения и вольных скитаний; как возможность возврата из современ­ного общества отчуждения в органическое малое сообщест­во; и как целостную экосистему, которую надо сохранить во всем ее разнообразии и взаимозависимости, включая, конечно, влиятельную гипотезу «Геи»*[26].

* Гипотеза, в которой Земля рассматривается в качестве более или менее сознательного индивида — Прим. перев.

 

Эти разные концепции природы частично обеспечили культурную оснастку для развития современного экологи­ческого движения; как уже отмечалось выше, они смогли функционировать в этом качестве лишь тогда, когда была открыта «окружающая среда» как таковая. Следует отме­тить еще, что первоначальная концептуализация многих из этих «природ» проходила в контексте национального государства. Аргументация в пользу консервации, сохране­ния, восстановления и т. д. строилась на основе националь­ных ресурсов, которые поддавались планированию и управ­лению. С другой стороны, современный инвайронментализм должен был «изобрести» цельный земной шар или единую землю, которая вся целиком видится как находящаяся в опасном положении или, иначе, рассматривается через отождествление с природой как некий моральный источ­ник. Наша дальнейшая исследовательская задача состоит в том, чтобы определить, были ли (и в какой мере) условия для появления этого «глобального дискурса» вокруг приро­ды заложены самими модернистскими процессами глобали­зации, или же все это было скорее результатом чисто мыс­лительных сдвигов, осуществленных движением интеллек­туалов, вырабатывающих идеи и образы, вроде «голубой планеты», которые все более становятся разменной монетой в нашем нынешнем «хозяйстве знаков» (см.: [35, Ch. 1; 24]).

Социология экологического «ущерба»

Третье направление, в котором социология может спо­собствовать пониманию экологических вопросов, — это исследование социальных процессов, которые в настоящее время производят то, что признается обществом вредным для окружающей среды. О многих из этих процессов ныне теоретизируют в социологии, но редко в их экологических аспектах (таких как потребительство, туризм и глобализа­ция). Почти все проблемы «окружающей среды» вытекают из конкретных образцов социального поведения, связанных с доктриной человеческой исключительности и разделени­ем «природы» и «общества».

Потребительство представляет собой особенно сущест­венный социальный феномен. Теперь достаточно хорошо установлено, что в структурной организации современных обществ произошел какой-то сдвиг, в результате чего силь­но изменились формы массового производства и массового потребления. Этим мы не хотим сказать ни того, что вся экономическая деятельность когда-то была «фордистской» (большая часть индустрии обслуживания таковой не была), ни того, что сегодня будто бы остаются не очень значитель­ные элементы «фордистского» производства. Однако для нас важны четыре сдвига в структурном значении и харак­тере потребления: огромное расширение спектра доступ­ных ныне товаров и услуг, благодаря существенной интер­национализации рынков и вкусов; возросшая семиотизация продуктов, так что знак, фирменная марка, а не потреби­тельская стоимость становится ключевым элементом в по­треблении; крушение некоторых «традиционалистских» институтов и структур, почему потребительские вкусы ста­ли более подвижными и открытыми; и возрастание важно­сти образцов потребительского поведения в формировании личности и отсюда некоторый сдвиг от власти производите­ля ко власти потребителя (см.: [24], а также скептические замечания [40]).

Здесь вполне уместны рассуждения 3. Баумана. Он ут­верждает, что «в сегодняшнем обществе потребительское поведение (свобода потребителя, приспособившаяся к по­требительскому рынку) настойчиво стремится занять поло­жение одновременно познавательного и морального средо­точия жизни, стать объединительной скрепой общества... Другими словами, занять такое же положение, какое в прошлом, на протяжении фазы модерна в капиталистиче­ском обществе, занимал труд» [3, 49].

При этом начинает господствовать принцип удовольст­вия как таковой. Поиски удовольствия превращаются в долг, поскольку потребление товаров и услуг становится структурной основой западных обществ. И потому в про­цессе социальной интеграции меньше используются прин­ципы нормализации, ограничения и дисциплинарной влас­ти, описанные Фуко, да, впрочем и самим Бауманом для случая массового истребления евреев [2]. Вместо этого интеграция осуществляется путем «соблазнения»* на рын­ке, через смесь ощущений и чувств, порождаемых созерца­нием, осязанием, слушанием, пробованием, обонянием и самим движением сквозь все то необыкновенное разнообра­зие товаров и услуг, мест и сред, которое характеризует современное потребительство, организованное вокруг осо­бой «культуры природы» (см.: [43]). Это современное потре­бительство благополучных двух третей населения в главных западных странах порождает стремительно меняющийся огромный спрос на различные продукты, услуги и места. Современные рынки живут на переменах, разнообразии и расхождениях во вкусах, на подрыве традиций и единообра­зия, на предложении продуктов, услуг и мест, выходящих из моды почти так же скоро, как они входят в моду.

* Возможно, это намек на известную книгу Ж. Бодрияра — Прим. перев.

 

Мало причин сомневаться, что эти образцы современного потребительства имеют губительные последствия для окру­жающей среды. Они выражаются в дырах в озоновом слое планеты, глобальном потеплении, кислотных дождях, ката­строфах на атомных станциях и омертвению многих мест­ных зон обитания. В своих крайних проявлениях потреби­тельство может повлечь получение или закупку новых час­тей для человеческого тела — процесс, который подрывает ясный смысл различения естественной телесной внутренней среды, противопоставляемой несродной телу внешней среде (см.: [34]).

Такое западное потребительство, где «природа оказыва­ется превращенной в простые поделки для потребительско­го выбора» [34, 197], вызвало обширную критику со сторо­ны экологического движения, а она в свою очередь видится как часть еще более широкой критики всей эпохи «модер­на» . Но следующий заключенный здесь парадокс состоит в том, что само развитие потребительства способствовало появлению сегодняшней критики, живописующей деграда­цию окружающей среды, и особой культурной сосредоточенности на «природе». Весь инвайронментализм можно представить как предварение определенного рода потреби­тельства, на том основании, что одним из элементов потреб­ления является усиленное размышление о разных местах и средах, товарах и услугах, «потребляемых» буквально благодаря нежданным социальным встречам с ними, или визуальное знакомство (см.: [38]). По мере того как люди размышляют о таком потреблении, у них развиваются не только обязанность потреблять, но также и определенные права, включая права гражданина как потребителя. Эти права включают уверенность в том, что люди имеют право на определенные качества окружающей среды, воздуха, воды, звукового фона и пейзажа, и что это право в будущем должно распространяться и на все другие (незападные) на­роды. В современных западных обществах начался сдвиг центра тяжести в самом основании идеи гражданства: от политических прав к правам потребителя, а внутри послед­них — к экологическим правам, особенно связанным с кон­цепциями природы как зрелища и места отдохновения. Некоторые из этих прав также начинают рассматриваться как международные, поскольку с развитием массового ту­ризма западные люди во все большей степени становятся потребителями окружающих сред вне своей национальной территории и как таковые развивают систематические ожи­дания соответствующего качества этих сред.

Однако процессы интенсификации, связанные с това-ризацией почти всех элементов общественной жизни, по­родили и соответствующую интенсификацию нерыночных форм поведения и социальных отношений. Строительство отношений на побуждениях, возможно, более человечных в «классическом» понимании (как у людей, пытающихся вести относительно альтруистическую, неэгоистическую жизнь и действующих по образцам солидаристского, вза­имозависимого, нерыночного поведения), приводит к по­явлению множества напряжений между конфликтующими рациональностями — рыночной и нерыночной. И действи­тельно, в своих крайностях социальная критика потреби­тельски ориентированного общества направлена к новым формам социальной организации (противопоставляемым организации вышеописанных потребительски ориентиро­ванных групп), чья сущность выявляется в открытом сопро­тивлении потребительским принципам. Эти новые социальные движения (типа «Саботажников охоты», «За права жи­вотных», «Спасем Землю» и других групп прямого дейст­вия), часто возникавшие как ответ на ощущение угрозы экологических злоупотреблений и вытесняемые из леги-тимной сферы государственно регулируемого, потребитель­ски ориентированного действия, ныне испытывают более откровенные притеснения (очень показательный пример этого процесса — предлагаемая реформа уголовного судо­производства в Англии, специально метящая в эти «проб­лемные» группы). Поэтому будущей темой исследования становится то, что можно назвать «экологическим отклоня­ющимся поведением».

Инвайронментализм и общество

Этот последний раздел посвящен вопросу, как может социология помочь пониманию роли экологической про­граммы в структурном формировании и культурном преоб­разовании современного общества.

Одна из областей, популярных в нынешнем социологиче­ском теоретизировании (особенно после перевода на англий­ский книги У. Бекка «Общество риска» ([5]), — это споры о текущем состоянии постмодернистского общества (или общества позднего модерна) и о культурных последствиях новых форм рефлексивности. Э. Гидденс, к примеру, дока­зывает, что в эпоху модерна рефлексивность состояла из социальных практик, постоянно проверявшихся и пере­сматривавшихся в свете информации, поступавшей от са­мих этих практик, и таким образом изменяла их строение. По его мнению, только в это время распространяется реви­зия культурных условностей, радикализированная до при­ложения (в принципе) ко всем сторонам человеческой жиз­ни, включая технологическое вмешательство в материаль­ный мир*.

* Авторы имеют в виду книгу: GiddensA. Modernity and Self-Identifity. Cam­bridge: Polity Press, 1991.

 

 Такая рефлексивность направляет методы запад­ной науки, этого истинного воплощения модерна, которая, однако, в качестве деятельности не более легитимна, чем многие другие виды социальной деятельности, каждый из которых включает разные формы самооправдания. Науке не приписывают теперь обязательно цивилизующую, про­грессивную и освободительную роль в открытии того, что есть природа. Во многих случаях наука и связанные с нею технологии рассматриваются сегодня как проблема, а не решение. Особенно это относится к ситуации, где мы факти­чески имеем дело с масштабными и неконтролируемыми научными экспериментами, лабораторией для которых слу­жит весь земной шар или значительная часть его (как при накоплении ядовитых отходов, использовании химических удобрений, атомной энергии и т. д.). В обществе риска на­ука выглядит производителем большинства видов риска, хотя они по большей части не воспринимаются нашими чувствами.

Утрата всей наукой «автоматического» общественного авторитета ослабляет и легитимность экологических (и ме­дицинских) «наук». Само признание риска зависит от та­ких наук по причине «нарастающего бессилия органов чувств» как, например, в случае химического и радиоактив­ного загрязнения (см.: [4, 156; 14]). В свою очередь это оборачивается проблемой для зеленого движения, посколь­ку такого рода науки по необходимости оказываются в центре многих кампаний, проводимых экологическими не­правительственными организациями, даже если они до сих пор сохраняют склонность использовать здесь науку в так­тических целях, возможно, чисто инстинктивно упирая на неопределенность и нежесткость, присущие многим част­ным наукам (см.: [50]). Недавно Б. Уинн и С. Майер дока­зывали необходимость более взвешенного и морально защи­тимого применения науки в формировании и внедрении в жизнь экологической политики [49]. Социология в состо­янии продвигать этот спор дальше, изучая вопрос о возмож­ном облике некой более рассудительной «зеленой» науки. Вышеназванные движения предоставляют хорошие воз­можности для социологического исследования новых форм социального уклада и структуры, вырастающих из реакций общества на инвайронментализм. В дальнейшей разработ­ке нуждается одна из линий аргументации, где вышеупомя­нутые процессы толкуются как симптомы более широкого культурного процесса индивидуализации и детрадицио-нализации (см.: [5; 6; 21; 24; 39]). Утверждают, что подоб­ные процессы ведут к появлению менее институционали-зированных форм самосознания и социального уклада. Та­кие институты как наука, церковь, монархия, нуклеарная семья и формальные правительственные структуры, похоже, теряют легитимацию (появление мозгового центра DEMOS — одно из проявлений этого процесса) и все более видятся как часть проблемы, а не найденное решение, ве­дущее к новым, более свободным формам общественного уклада, включая развитие новых социальных движений или, как мы предпочитаем говорить, «новых социаций»* (см.: [39]). Фактически появление новой сферы политиче­ского в форме нежестких, непартийных и самоорганизу­ющихся содружеств и ассоциаций, часто в форме групп самопомощи, коммунальных групп и добровольных органи­заций, связано с тем, что Бекк описал как новую динамику «субполитизации», в силу которой государство сталкивает­ся со все более разнородным и разнонаправленным множе­ством групп и социаций меньшинств [6].

* Учитывая, что словом «sociation» в английском языке традиционно передается зиммелевское «Vergesellschaftung», можно говорить здесь о «новых обобществлениях».

Уже имеется ряд характеристик таких социаций [20; 39]. Во-первых, они не похожи на традиционные объедине­ния общинного типа, поскольку люди соединяются в них по собственному выбору и свободны покинуть их в любое время. Во-вторых, люди дорожат членством в них отчасти из-за эмоционального удовлетворения, которое они извле­кают из общности целей или общих социальных пережива­ний. И, в-третьих, поскольку членство зависит от выбора, то состав таких социаций будет обновляться стремительно. Эти характеристики наилучшим образом определяют со­циаций в качестве современных экспериментальных пло­щадок, где можно опробировать новые виды социальной идентичности. Подобные социаций предоставляют людям определенные возможности, обеспечивая относительно безо­пасные места для проверки их самоопределения (идентифи­кации) и подходящий контекст для приобретения новых умений. Такие новые детрадиционализированные социаций можно классифицировать по степени децентрализации вла­сти, ее удаленности от центра, по степени формальной спе­цификации организационной структуры, по степени и фор­мам участия в общественной жизни на местном уровне, по типам действия, возникшим благодаря членству в социа­ций, и по степени осмысленности членства в организации. Необходимо особое исследование, чтобы понять значение этого нового стиля социальной организации, понять степень его вклада в новые политические реальности и последствия для теперешнего изучения инвайронментализма как нового социального движения. Появление новых социаций вокруг проблем окружающей среды говорит о том, что развиваются особые формы социальной идентичности, которые подразу­мевают прорыв за пределы относительно изолированных сфер общества и природы и своеобразное восстановление гражданского общества [21, Ch. 7] (о чем свидетельствуют массовые наблюдения за процессами «позеленения» людей).

Существуют интересные связи между такими новыми социациями и обсуждавшимся нами раньше восприятием кризиса окружающей среды как глобального. Данные о «глобальном» или холистском воззрении на природу можно найти в массе межправительственных и правительственных договоров, конвенций и документов, ставших результатом нынешней сосредоточенности на проблеме поддержания ее жизнеспособности* (доклад Брундтланд говорит о «нашем общем будущем» отчасти именно из-за глобального характе­ра определенных угроз природе, начиная с «ядерной» угро­зы). Формированию такого восприятия помогло развитие глобальных средств массовой информации, которое породи­ло «воображаемое сообщество»** всех обществ, живущих на единой Земле (отсюда «Друзья Земли»). Однако наряду с массой глобалистских процессов существует и новый на­бор интересов, касающихся культурно определенных ло­кальных сред. Диапазон этих местных интересов, вокруг которых возможна мобилизация людей, необычайно ши­рок. Если брать примеры из Северной Англии, то это и усилия по консервации шлаковых отвалов в Ланкашире, и кампания с целью запретить разметку желтыми линиями на некоторых дорогах в Баттершире, и сильное сопротивле­ние восстановлению на том же месте сгоревшего рынка в Ланкастере.

* Примеры важнейших стратегических межправительственных доку­ментов по проблеме жизнеспособности, которые помогли сформировать и внедрить идею «глобальной» природы, включают «Стратегию консервации мира» (1980), доклад Г. X. Брунтланд «Наше общее будущее» (ООН, 1987), «Программу, инспирированную Всемирным фондом сохранения дикой при­роды» на сессии UNCED в Рио и пятую программу действий Европейского Сообщества по сохранению среды и поддержанию устойчивого развития.

** Термин взят из названия знаменитой книги: Anderson В. Imagined Communities. L.: Verso, 1983.

 

Следовательно, в наличии имеется множество экологиче­ских идентификаций, локальных и глобальных, рационалистических и эмоциональных, ориентированных пейзажи -стски-созерцательно и утилитарно, и т. д. (более подробно см.: [35]). В обществах постмодерна эти множественные сознания, по-видимому, и дальше будут становиться все более заметными. Поэтому нам нужно развивать социоло­гию, которая изучает этот феномен явно возрастающей зна­чимости «экологических идентичностей» в современных обществах, идентичностей, которые часто несут с собой сложный узел взаимопереплетающихся глобальных и мест­ных интересов. Статистическим доказательством важнос­ти этих самосознаний может служить огромное увеличе­ние численности почти всех экологических организаций в 1980—1990-х годах*.

* На конец 1993 г. наиболее признанные экологические организации продолжают расти при уже очень большом числе своих членов. Тогда в Англии «Гринпис» поддерживали 390 тыс. человек, «Друзья Земли» на­считывали 230 тысяч членов, «Национальное доверие» — свыше 2 млн. 200 тыс., «Королевское общество охраны птиц» — свыше 850 тыс. и «Коро­левское общество охраны природы» — свыше 250 тыс. человек.

Заключение

Итак, мы изложили некоторые задачи социологического подхода к проблеме окружающей среды. Он вырисовывает­ся как долгая и сложная программа исследований, которая охватывает вопросы политической экономии, государства, гендера, науки, культуры, времени, новых социальных дви­жений, проблему «другого» — т. е. фактически все темы, интенсивно изучаемые ныне социологией. Эта экологиче­ская программа предоставляет социологии благоприятную возможность распутать сложные образцы поведения, раз­вивающиеся из сегодняшних реакций на «природу» и на удовлетворительность или неудовлетворительность офици­альных «авторитетных» отчетов и политических программ.

Пересмотр вопроса о природе по-особому освещает также темы времени и пространства, которые с недавних пор обильно проникают в повестку дня социологии. Б. Адам очень интересно показала, насколько неубедительно обыч­ное в социологии различение природного и социального времени. В этой науке стало общим местом, что социальное время включает изменение, прогресс и упадок, тогда как природные явления мыслимы и вне времени, и с привлечением концепции обратимого времени [1]. Адам доказывает, что указанное различение ныне нельзя удержать, посколь­ку почти вся наука XX в. выявила, что «природа» тоже описывается понятиями изменения и упадка: «Прошлое, настоящее и будущее время, историческое время, качест­венное переживание времени... — все эти характеристики времени признаны неотъемлемыми элементами в содержа­нии естественных наук и часового времени, в понятиях инвариантной меры, замкнутого круга, совершенной сим­метрии и обратимого времени как творений нашего ума» [1, 150].

Общественные науки оперировали концепцией време­ни, не соответствующей подлинной концепции естествозна­ния — неким почти «обезвремененным» временем. Ново­введения науки XX в. сделали различение природного и социального времени несостоятельным и снова привели нас к заключению, что простого и жизнеспособного разграни­чения между природой и обществом не существует. Они неизбежно переплетены между собой. Поэтому мы имеем много разных времен (как фактически и много разных про­странств) и нельзя точно определить социальное время, отдельное от времени природного.

Сказанное связано с нашим более общим замыслом — продемонстрировать разнообразие «природ». М. Стратерн указывает на один существенный парадокс в современных теоретических разработках [34]. Ясно, что с эмпирической точки зрения в них присутствует преувеличенная сосредо­точенность на важности «природы», на оценивании «при­родного», на образах «природного» и на «сохранении при­роды». Но, как замечает Стратерн, эти преувеличения глу­боко опосредованны культурой. Другими словами, культу­ра необходима, чтобы спасать природу. Он указывает на своеобразный «концептуальный коллапс при проведении различий между природой и культурой, когда Природа не может выжить без вмешательства Культуры» [34, 174]. А если так, то остается ли какое-нибудь место «природе», когда она нуждается в культуре для своего, так сказать, воспитания? В прошлом вся сила «природы» заключалась в способе, каким фактически скрывалось от людских глаз ее культурное строение (см.: [25]). Но в современном мире неуверенности и двойственных отношений во всем этого больше недостаточно. И главной задачей общественных наук должна стать расшифровка социальных последствий того, что было всегда, а именно, природы, сложно перепле­тенной и основательно связанной с социальным.

Однако следует также отметить, что теперь эта природа меньше привязана к отдельным национальным обществам, к национальной «общности судьбы» и гораздо более взаимо­связана с тремя другими концепциями социального: гло­бального, включающего информационные и коммуникатив­ные структуры; локального; и учитывающего сложные мно­гообразия идентичностей в отношении природы и времени (см. более подробно: [2, Ch. 11]). Расшифровка этих взаимо­связей обещает нам богатую и трудоемкую исследователь­скую программу, которая, возможно, выведет социологию с обочины в спорах о «природе».

ЛИТЕРАТУРА

Adam B. Time and social theory. Cambridge: Polity, 1990.

Bauman Z. Modernity and the holocaust. Cambridge: Polity, 1989.

Bauman Z. Intimations of postmodernity. L.: Routledge, 1992.

Beck U. An anthropological shock: Chernobyl and the contours of the risk society // Berkeley Journal of Sociology. 1987. Vol. 32. P. 153—165.

Beck U. Risk society: towards a new modernity / Trans. by M. Ritter. L: Sage, 1992.

Beck U. Individualisation and the transformation of politics // Conferen­ce paper. De-traditionalisation: Authority and Self in an age of cultural uncer­tainty. Lancaster Universoty. Lancaster, 1993.

Benton T. Natural relations. L.: Verso, 1993.

Carson R. Silent spring. Harmondsworth: Penguin, 1965.

Commission of the European Communities. Fifth Environmental Action Programme for the Environment and Sustainable Development. Brussels: CEC, 1992.

Dickens P. Society and nature. Hemel Hempstead: Harvester Wheat-sheaf, 1992.

Douglas M. Risk acceptability according to the social sciences. N.Y.: Russel Sage Foundation, 1985.

Douglas M. Risk as a forensic resource // Daedalus. 1990. Vol. 119. P. 1—16.

Douglas M. Risk and blame. L.: Routledge, 1992.

Douglas M., Wildavski A. Risk and culture: an essay on the selection of technological and environmental dangers. Berkeley: University of California Press, 1982.

Eder K. Rise of counter-culture movements against modernity: Nature as a new field of class struggle // Theory, Culture and Society. 1990. Vol. 17. P. 21-47.

ESRC. Global Environmental Change Programme. L.: ESRC, 1990.

Eyerman R., Jamison A. Social movements: a cognitive approach. Cambridge: Polity, 1991.

Grove-MTiite R. The emerging shape of environment conflict in the 1990’s // Royal Society of Arts. 1991. Vol. 139. P. 437—447.

Grove-White R., Szerszynski B. Getting behind environmental ethics // Environmental Ethics. 1992. Vol. 1. P. 285—296.

Hetherington К. The geography of the other: lifestyle, performance and identity. Ph. D. Dept of sociology. Lancaster University. Lancaster, 1993.

Jacques M. The end of politics // Sunday Times: The culture supple­ment. L, 1993.

Jasanoff S. Contested boundaries in policy-relevant science // Social Studies of Science. 1987. Vol. 17. P. 195—230.

Johnson B. The environmentalist movement and grid/group analy­sis: a modest critique // The social and cultural construction of risk / Ed. by B. B. J. and V. T. Covello. Dordrecht: Reidel, 1987.

Lash S., Urry J. Economics of signs and space. L.: Sage, 1994.

Latour B. We have never been modern / Transl. by C. Porter. Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf, 1993.

Lovelock J. The ages of Gaia: a biography of our living earth. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Macnaghten P. M. English landscapes of discipline and transgression / Unpublished paper. CSEC. Lancaster University, 1994.

Melticci A. Nomads of the present: social movements and individual needs in contemporary society. L.: Radius, 1989.

Newby H. Ecology, amenity and society: social science and environ­mental change // Town Planning Review. Vol. 61. P. 3—20.

Newby H. Global environmental change and the social sciences: retro­spect and prospect / Unpublished. 1993.

Plumwood V. Feminism and the mastery of nature. L.: Routledge, 1993.

Porritt J. Seeing green: the politics of ecology explained. Oxford: Black-well, 1984.

Rubin C. Environmental policy and environmental thought: Ruckel-shaus and Commoner // Environmental Ethics. 1989. Vol. 11. P. 27—51.

The Royal Society. Risk: analysis, perception, management. L.: The Royal Society, 1992.

StrathernM. After nature: English kinship in the late twentieth century. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Szerzynski B. Uncommon ground: moral discourse. Foundamentalism and the environmental movement. Ph.D. Dept of Sociology. Lancaster Universi­ty. Lancaster, 1993.

UNCED. Our common future, UNCED. Switzerland: Conches, 1987.

UNCED. Agenda 21. UNCED. Switzerland: Conches, 1992.

Urry J. The tourist gase and the «Environment» // Theory, culture and society. 1992. Vol. 9. P. 1—22.

Urry J. Social identity, leisure and the countryside // Leisure uses of the countryside / Ed. by R. Grove-White, J. Darrall, P. M. Machaghten, G. Clark, J. Urry. L.: CPRE, 1993.

Warde A. Consumers, identity and belonging; reflections on some theses of Zygmunt Bauman // The authority if the consumer / Ed. by R. Keat, N. Whi-teley, N. Abercrombie. L.: Routledge, 1994.

Williams R. Ideas of neture // Ecology, the shaping of enquiry / Ed. by J. Rental!. L.: Longman, 1972.

Социология природы        291

Williams R. Keywords: A vocabulary of culture and society. L.: Fontana, 1976.

Wilson A. The culture of nature: North American landscape from Disney to the Exxon Valdez. Cambridge MA: Blackwell, 1992.

Wynne B. Rationality and ritual: The windscape inquiry and nuclear decisions in Britain. Chalfont St Giles: British Society for the History of Scien­ce, 1982.

Wynne B. Understanding public risk perceptions // Environmental threats: Perception, analysis and management / Ed. by J. Brown. L.: Belhaven, 1989.

Wynne B. After Chernobyl: Science made too simple // New Scientist. 1991. 1753. P. 44—46.

Wynne B. Risk and social learning: Reification to engagement // Theories of risk / Ed. by S. K. and D. Golding.

Wynne B. Scientific knowledge and the global environment // Social theory and the global environment / Ed. by E. Benton, M. Redclift. L.: Rout-ledge, 1994.

Wynne В., Meyer S. How scienece fails the environment // New Scientist. 1993. 1876. P. 33—35.

Yearley S. The green case. L.: Harper Collins, 1991.

 

Социология и исследование изменений окружающей среды

* Рукопись предоставлена авторами специально для настоящего из­дания.

 

В этой статье мы намерены рассмотреть парадокс: каза­лось бы социология должна играть центральную роль в исследовании изменений среды обитания, но пока что ее вклад в эти исследования очень скромен. Она не сделала того, что могла бы сделать. Поэтому наше положение весьма щекотливо: мы собираемся показать, что социологии дейст­вительно должна принадлежать центральная роль, но поч­ти не имеем эмпирических данных в поддержку этого при­тязания. Однако пусть достижения социологии в названной области и не впечатляют (особенно по сравнению с некото­рыми другими науками, вроде социальной географии или планирования), но ее постановки проблем потенциально могут стать центральными. Чтобы объяснить, почему вклад социологии в понимание изменений окружающей среды недостаточен, мы сперва обратимся к социальному и исто­рическому контексту, в котором социология начинала уко­реняться, а затем рассмотрим, как это повлияло на характер трактовки «социального» всеми, кто исследует природу окружающей среды и ее изменения.

Логика развития социологии была продуктом конкрет­ного исторического момента, порождением промышленного капитализма в Западной Европе и Северной Америке. Клю­чевым понятием этой социологии было понятие общества.

Она имела склонность принимать определенные априорные допущения об отношениях следствия между природой и обществом. Принимая как бесспорную данность эффектные успехи современных обществ такого типа в покорении при­роды, социология сосредоточилась и специализировалась на том, в чем она чувствовала себя сильной, а именно, на описании и объяснении самого характера современных об­ществ. В таком качестве социология, в общем, приняла соответствущее разделение труда в академической сфере; оно отчасти возникло благодаря желанию выделить (вслед за Э. Дюркгеймом) отдельную область или сферу социально­го, которую можно было бы изучать и объяснять автономно. В известном смысле социология применяла стратегию само­определения по образцу биологии, утверждая существова­ние особой и автономной области фактов, в данном случае относящихся к социальному, или обществу. Предполага­лось, что такая область отделена от природы и противопо­ставлена ей.

До совсем недавнего времени это академическое разделе­ние между миром социальных фактов и миром природных фактов в основном не оспаривалось. Между прочим оно было отражено в формулировках понятия времени, допус­кавших, что время природы и время общества — очень разные сущности (см.: [1; 24, Ch. 9]). Более того, это разде­ление имело смысл в перспективе профессионализации со­циологии, поскольку обеспечивало ясную и строго ограни­ченную область исследования: область параллельную, но не спорящую и не сталкивающуюся с теми естественными науками, которые несомненно имели дело с кажущимся очевидным миром природных явлений.

Именно такая модель социологии и вообще социальных наук наиболее заметна в текущих исследованиях так назы­ваемых «глобальных изменений среды». Грубо говоря, роль обществоведа усматривается в том, чтобы заниматься соци­альным влиянием и последствиями тех проблем окружа­ющей среды, которые первоначально и точно были описаны естественником — род модели «биология сначала» (см.: [19]). Это можно ясно увидеть в ведущих международных исследовательских программах по глобальным изменениям среды, что недавно акцентировал Ньюби [30] в отношении существующей структуры Межправительственных панель­ных исследований климатических изменений (IPCC) и Программы по человеческому измерению глобальных измене­ний в окружающей среде (HDP). Ньюби отмечает, насколь­ко обе эти программы воспринимают изменения окружа­ющей среды как множество научных проблем, требующих технических решений. Так, в IPCC линейная модель образо­вана рабочими панелями, построенными на научных дан­ных, средовых и социоэкономических воздействиях и соот­ветствующих стратегиях реагирования (описанных в откро­венно технических терминах).

Похожие явления можно найти и в английской исследо­вательской программе по глобальным изменениям окружа­ющей среды. После ряда значительных событий, включая волну повышения экологической сознательности общест­венности в конце 80-х гг. и часто цитируемую речь М. Тэт­чер перед Королевским научным обществом в 1989 г., воз­никла новая исследовательская культура, поощряющая изучение процессов, происходящих в окружающей среде. В соответствии с международными моделями направлен­ность этих исследований большей частью тяготела к гло­бальности и естественнонаучной ориентации. Так, когда в 1990 г. был сформирован Межведомственный комитет Ве­ликобритании по глобальным изменениям окружающей среды для координации всех таких исследований в стране, первый его отчет в апреле 1991 г. безусловно имел естест­веннонаучный оттенок. Более того, когда обществоведче­ские исследования стали более заметными благодаря пра­вительственному фонду для программы по изучению гло­бальных изменений окружающей среды в 1990 г., они про­текали в политическом климате, где значительные ожида­ния и политические обязательства связывались с ролью общественных наук в формулировке надлежащих ответов на проблемы, поднятые в процессе сбора естественнонауч­ных данных. И потому первоначальная задача программы Для общественных наук состояла в том, чтобы «помогать в понимании причин глобального изменения окружающей среды; в предсказании его воздействий и в оценке издержек ч выгод крупных социоэкономических изменений, требу­емых для гармонизации общественного развития с окружа­ющей средой» [16, 1].

Вышеописанный политический ландшафт наводит на мысль, что роль обществоведа в анализе глобального изме­нения окружающей среды до сих пор была в основном ролью социального инженера, манипулятора и «фиксатора», способствующего поддержанию жизнеспособности общест­ва. В такой роли предпочтительнее выглядят «инструмента-листские» дисциплины вроде экономики и социальной гео­графии, тогда как данных о вкладе социологии в решение проблем глобального изменения окружающей среды почти нет (что уже отмечалось выше). Далее в данной статье мы попытаемся отыскать объяснение, почему социология в ос­новном не сумела успешно войти в дебаты по проблемам окружающей среды, даже там, где теперь существуют ис­следовательские программы с упором на «социальную нау­ку». Мы начнем с возвращения к сложным взаимоотноше­ниям между социальным и природным, прежде чем предло­жить некоторые области для социологического исследова­ния и разработки. Следует предупредить, что эта статья концентрируется на взаимоотношениях общества и приро­ды в пределах «западного» или североатлантического круга обществ и затрагивает главным образом «инвайронментали-стские», а не «биологические» темы.

Природа: исторический аспект

Исторически сопоставление общества и природы достиг­ло наивысшего развития в XIX в. на Западе. Природа начи­нала вырождаться в какое-то царство несвободы и враждеб­ности, которое надо было покорять и контролировать. Мо­дерн включал в себя веру в то, что прогресс человечества следует измерять и оценивать в категориях господства чело­века над «природой», а не через попытки как-то преобразо­вать взаимоотношения между людьми и природой. Воззре­ние, согласно которому над природой надо господствовать, предполагало доктрину исключительности человека, т. е. убеждение, что люди глубоко отличаются от всех других видов и превосходят их, что люди способны определять свое предназначение и научаться всему необходимому, дабы оно исполнилось, что мир огромен и предоставляет неограни­ченные возможности для всех, и что история человеческого общества есть история бесконечного прогресса.

Однако, как указывает Уильяме [41], один из недостат­ков такой доктрины (который мы теперь хорошо сознаем) состоит в том, что нет ни одной сущности, которую можно было бы, строго говоря, назвать «природой». Мы еще вернемся к этой теме, но здесь можем отметить, что идею при­роды можно соотнести с сущностным качеством или харак­тером чего-то; со скрытой силой, стоящей за какими-то со­бытиями в мире; со всей совокупностью одушевленных и неодушевленных объектов, особенно таких, которым что-либо угрожает; с физической средой, противополагаемой человеческой культурной среде и ее особой экологии; и с сельским (в противоположность городскому) с его особенны­ми визуальными или рекреационными свойствами (см.: [42, 216; 34, 172; 35]).

В историческом плане проект описания некоторых из ключевых трансформаций в понимании и отношении людей на Западе к природному обрисовал Уильяме [41; 42]. Он показал, что наши теперешние представления о природе происходят из чрезвычайно сложного скопления идей, свя­занных со многими ключевыми понятиями западной мыс­ли, как то: Бог, идеализм, демократия, модерн, общест­во, Просвещение, романтизм и т. д. Начиная со средневе­ковой космологии, Уильяме фиксирует социальную значи­мость, которую имело образование ряда абстрагированных, единичных и персонифицированных «природ». Как только природу отделили от множества других вещей, рассуждает Уильяме, открылась возможность предлагать социальные устроения, связанные с конкретным природным порядком. Так, апелляция к природе как к богине, затем как к боже­ственной матери, абсолютному монарху, министру, кон­ституционному законодателю и, наконец, избирательно производящему источнику соответственно определяло из­меняющиеся отношения (часто в жесткой борьбе) между царством природы, царством Бога и человечеством. Одна­ко два решающих изменения произошли в XVI и XVII вв. Оба они включали абстрагирование и отделение царства природы и от Бога, и от человечества, оба успешно отрица­ли скрытый потенциал идеи всеохватывающего космологи­ческого порядка.

Первое изменение повлекло за собой умерщвление царст­ва природы, переход от жизненной силы к мертвой мате­рии, от духа к машине. Фактически через обновленные науки — физику, астрономию и математику — изучение природы стало изучением того, как она построена матери­ально. Природа стала множеством законов, причин и кон­венций, открываемых по новым правилам исследования, благодаря таким формам исследования, которые можно бы­ло проводить в их собственных понятиях без всякого обра­щения к божественной цели или плану.

Второе изменение заключалось в истолковании некоего природного состояния как состояния первичного по отно­шению к человечеству или, по крайней мере, к цивилизо­ванному обществу. Раз природа стала чем-то абстрагиро­ванным и фактически отделенным как первичное по отно­шению к обществу состояние, то возникают споры о сущ­ности естественного состояния по сравнению с обществен­ным. Два варианта этой идеи получили широкое развитие в Просвещении и романтизме. Оба они уходили корнями в спор о том, было ли «дообщественное естественное состо­яние» ис-точником первородного греха или первородной невинности. Раннее выражение разных позиций в этом спо­ре можно найти у Т. Гоббса и Дж. Локка. Так, если Гоббс описывал дообщественное естественное состояние как со­стояние «одиночества, бедности, недоброжелательства, грубости и нужды», то Локк изображал его состоянием «ми­ра, доброй воли, взаимопомощи и сотрудничества». Отсюда Гоббс доказывал, что основой цивилизованного общества является преодоление «недостатков природы», тогда как, по Локку, основу справедливого общества надо искать в организации его согласно «законам природы». Эти кон­струкции относительно природы самым решительным обра­зом повлияли на взаимоотношения между формами соци­альной деятельности и тем или иным пониманием естест­венного состояния.

Как сказано выше, космология до эпохи модерна содер­жала идею всеобъемлющего порядка, внутри которого бы­ли связаны воедино человечество, природа и Бог. Мораль­ное суждение большей частью понимали тогда в категори­ях подчинения человеческого действия этому естественно­му порядку. Но как только природа отделилась от челове­чества, стало возможным спрашивать, соответствуют или нет данные виды социальной деятельности предсуществу-ющему естественному порядку. Уильяме поясняет: «Гово­рить о «вмешательстве» человека (s7'c!) в естественные про­цессы — это значит, конечно, предполагать, что он имеет возможность не вмешиваться или решать не вмешиваться. Природа должна мыслиться, так сказать, в ее отделенности от человека, прежде чем возникнет какой-либо вопрос о вмешательстве или господстве над ней, а также о методе или этике того и другого» [41, 154].

Эти новые абстрагированные «природы» не только уза­конили теоретическое исследование («обособленный разум, взирающий на обособленную материю», «человек, созерца­ющий природу»), но и оправдали введение новых практик. И действительно, Уильяме [41] показывает, что отделение природы от общества было предпосылкой для появления практик, зависимых от инструментального конституирова-ния природы как некоего множества пассивных объектов, подлежащих использованию и разработке людьми. Мораль обычно оправдывала то огромных масштабов вмешатель­ство в природу, которое началось с XVIII в. и выросло из этой конструкции обособленной природы, чьи законы стали законами физики. А поскольку последние считались зако­нами от Бога, физическое вмешательство начали представ­лять продолжением божественного творчества. На деле это логически вело к мысли о том, что вторжение людей в природу обосновано и нанесение вреда пассивной материи для человеческой пользы допустимо и целесообразно. И, наконец, это вызвало к жизни не только доводы, провозгла­шавшие «естественность» вмешательства, но и такие, где вмешательство считалось столь неизбежным, что любую критику такой аргументации саму стали классифицировать как вмешательство.

Приблизительно в то же время появилась еще одна идей­ная конструкция природы. Как раз тогда, когда «улучша-тели» провозглашали неизбежность своих действий, мно­гие люди начали испытывать на себе последствия деграда­ции окружающей среды и ее усиленной социальной эксплу­атации, производные от этого массированного вторжения в «природу». Весь этот процесс в таких его проявлениях, как работные дома и дымные фабрики, дети-трубочисты и армия шахтеров, туберкулез и сифилис стали критиковать как нечеловеческий, несправедливый и «неестественный». Однако, как показывает Уильяме [41], хотя отрицатель­ную сторону индустриализма признать было легко, положи­тельную альтернативу (в категориях «естественной» альтер­нативы) защищать стало труднее. В самом деле, по мере институционализации рынка в обществе становилось труд­ным, если не невозможным, критиковать механизм, кото­рый был признан созидающей причиной богатства, экономического процветания, прибылей и либеральной демокра­тии. Рынок сам начинал пониматься как «естественное» явление и законы рынка — тоже как естественные, анало­гичные законам природного мира и тем самым необори­мые и недоступные вмешательству. Уильяме поясняет: «От­ражением новых естественных экономических законов, ес­тественной свободы предпринимателя продвигаться в де­ле без чужого вмешательства стал образ рынка как есте­ственного [sic!] регулятора... Это был остаток... более аб­страктных идей о социальной гармонии, в которой могли бы идеально совпадать личный и общественный интересы» [41, 158].

Эта натурализация рынка удивительно хорошо показы­вала, как перестройка понятия природы в духе «естествен­ной науки» должна была повлиять на человечество и соци­альный мир. Все виды исследования были одинаково подчи­нены поиску естественных законов. Альтернативная кон­цепция природы (которая вышла из романтизма, а не из Просвещения) оказалась больше эскапистской, чем визио­нерской. Вместо усилий возродить мораль и этику в сфере природы, обдумывая новые пути, как вновь сделать приро­ду социальной, ее обособление сохранили, просто удалив из человеческого мира на окраины современного общества: «Природа в совсем другом смысле, чем думали ее улучшате-ли, фактически бежала на окраины цивилизации: на отда­ленные, недоступные, относительно неплодородные терри­тории. Природа была там, где не было промышленности, и в таком реальном, но ограниченном значении почти ниче­го не могла сказать о тех операциях на природе, которые производились в других местах» [41, 159].

В США это привело к созданию национальных парков, где нашла воплощение одна частная концепция природы как дикого состояния. В Англии это породило концепцию более прирученной природы, примером чего может служить кампания У. Вордсворта и других за «консервацию» Озер­ного края и прочих мест, отдаленных от науки, промыш­ленности и власти.

До сих пор мы относились к природе в точности как к женщине. Теперь мы знаем, что это очень типично: природу часто представляли как «женщину», как богиню или боже­ственную матерь. Дальше будет показано, что покорение природы индустриальной экономикой, разумом и наукой рассматривалось в том числе и как «овладение» ею, так что в некоторых представлениях о природе скрывались сексуализированные мужские установки на ее изнасилова­ние и ограбление. Наконец, в иных версиях эко-феминизма провозглашается, что женщины в некотором смысле более «естественны» и ближе к «природе», чем мужчины, особенно по причине деторождения. Многие феминистские утопии построены вокруг идеи полностью женского обще­ства, которое живет в мире с самим собой и с природной средой.

Следует также отметить, что история «природы» в даль­нейшем должна считаться с тем, как колониализм и расовое угнетение повлияли на обособление природы, которая экс­плуатировалась Западом и для Запада. Эта природа виде­лась состоящей и из искусственно обособленных «девствен­ных» земель, и из людей, более «естественных» в качестве работников и объектов колонизаторско-туристского внима­ния. В русле подобных рассуждений считается, например, что быть определенным в качестве явления «природы»... значит быть определенным в качестве пассивного существа, несамостоятельного деятеля и не-субъекта, в качестве «сре­ды» или незримых первичных условий для «передовых» достижений разума или культуры. Это значит также быть определенным в качестве ресурса, лишенного собственных целей и значения, и потому пригодного для присоединения к целям тех, кого предположительно отождествляют с миром разума или интеллекта (см.: [ЗОа, 43]).

Вывод из этого краткого исторического очерка таков, что не существует никакой «природы» самой по себе — можно говорить только о «природах». И такие природы формируются исторически, географически и социально. Следовательно, не существует естественных ограничений и пределов как таковых. Они не закреплены и не вечны, но скорее зависят от конкретных исторических и географи­ческих детерминаций, а также от самих процессов, по кото­рым «природа» строится и поддерживается в культуре, в частности, от процессов, выражающих отношение к «друго­му» . Более того, раз мы признаем, что идеи о природе бы­ли основательно переплетены — и остаются таковыми те­перь — с господствующими идеями об обществе, мы долж­ны ясно понимать, что и последние оказываются воспроизв­одимыми, узакониваемыми, исключаемыми из оборота, общезначимыми и т. д. благодаря обращению к природе или к природному. Проект определения того, что есть природ­ное воздействие, становится социальным и культурным проектом в такой же мере, как и «чисто» научным.

К вопросу о критической инвайронментальной социологии

Предпринятый краткий исторический очерк обеспечива­ет контекст, благодаря которому можно понять появление новейших концепций природы, понять их историческое (отличать от неизбежного) отделение от общества и продви­нуться в критическом анализе допущений, на которые они опираются. Теперешние рассуждения о природе обычно апеллируют к обрисованным выше вариантам различения природного и социального, а социологическое исследование только приступило к объяснению тех способов, какими можно связать эти современные апелляции и с природой вне общества (например, призывами к романтической, до-человеческой, нетронутой природе), и с так называемой естественностью нынешних социальных порядков (напри­мер, утилитарными призывами к естественности чисто ры­ночных отношений). Хотя задачей научного социологиче­ского исследования остается более глубокий анализ соци­ального измерения современных призывов к естественно­му, у социологии есть и другие возможности внести суще­ственный вклад в нынешние дискуссии по проблемам окру­жающей среды. В частности, эти возможности содержатся в вопросе, как в современных обществах реконструируются «социальное» и «природное». В оставшейся части статьи мы дадим пробный набросок насущных задач для критиче­ской, ангажированной и рефлексивной социологии окру­жающей среды. Такая социология концентрируется на че­тырех взаимосвязанных областях: социологии экологиче­ских знаний; социологическом прочтении существующих «природ»; социологии экологического «вреда»; и проблеме «инвайронментализм и общество»*.

* За последние несколько лет определился ряд социологов, переходя­щих в проблемную область современного инвайронментализма. Два недав­них примера в использовании социальной теории для понимания взаимо­отношений между «природой» и «обществом» дают П. Диккенс и Т. Бентон (см.: [10; 7]).

Социология экологических знаний

Во многих отношениях нынешняя роль, приписываемая общественным наукам, предполагает описание природы, яв­но свойственное эпохе модерна. Правда, наш мир может быть признан имеющим конечные пределы и уже не беско­нечно щедрым, но исследовательские программы действуют еще под влиянием глубоко модернистских посылок о мате­риальности мира, о его совершенной доступности научному и рационалистическому исследованию и о принципиальном отделении людей и человеческой культуры от физической среды. Одним из последствий такой постановки вопроса яв­ляется предположение (ныне большей частью принимаемое в общественнонаучных описаниях окружающей среды), что природу в первую очередь следует рассматривать как нечто устанавливающее пределы тому, чего могут достичь люди. Акцент на абсолютных пределах, как правило, определен­ных экологической наукой (см.: [29]), перешел из програм­мы немногих мечтателей 1960-х годов в общепринятую по­вестку дня после Рио*. Так, в нынешних попытках добиться устойчивого развития прежде всего присутствует цель опре­делить способы ограничения человеческой деятельности, так чтобы экономическое и социальное развитие могло про­текать в пределах конечных экологических ресурсов плане­ты. Эта концепция широко распространена в ключевых межправительственных документах (см.: [9; 36]).

* Речь идет о сессии UNCED (Конференции Объединенных Наций по [проблемам] окружающей среды) и развития, состоявшейся в Рио-де-Жа­нейро 3—14 июня 1992 г. Конференция приняла «Риоскую Декларацию об окружающей среде и развитии». В ней, в частности подчеркивается важнейшая роль женщин в роль в контроле над окружающей средой и ре­шении проблем устойчивого развития. Конференция приняла также «Про­грамму действий на XXI в.», где много говорится о роли женщин и жен­ских групп, а также тендерного равенства и равенства возможностей для мужчин и женщин.

 

И все же, вопреки такой программе и несмотря на реаль­ность определенного рода материальности мира, «природы» могут не только ограничивать, но и поощрять человеческую деятельность. В ряде случаев идея «природы» оказалась относительно благотворной и способствовала деятельности, не разрушающей окружающую среду. Например, популяр­ное ныне обращение к «экологии» можно рассматривать не просто как отражение заинтересованности в физическом состоянии окружающей среды, но и как расширение благоприятных возможностей для развития иного базиса обще­ства. В таком случае на «природу» не должно взирать как на что-то, чем надо «овладеть» или что следует покорить, или как на что-то, обязательно находящееся не в ладах с человеческой предприимчивостью. В самом деле, постоян­ное акцентирование пределов в связи с рядом решений не делать что-то или делать поменьше может внушить убежде­ние, будто ответственность за состояние среды — это нечто предельно ограничительное и дисциплинарное. В другом месте мы уже проанализировали, каким образом появление программы охраны окружающей среды в английской сель­ской местности связано с парадоксальным усилением дис­циплинарной регуляции ее посещений любителями приро­ды (см.: [27]). Более того, определение пределов в катего­риях материальных количеств переносит политический центр тяжести на получение обязательств просто ограни­чить экономическое поведение вместо решения более фун­даментальных вопросов о самом отношении между природ­ным и социальным, на которое опирается текущее экономи­ческое поведение. Другими словами, вместо того, чтобы определять сегодняшние «инвайронменталистские знания» как набор параметров социального поведения, социология может поставлять информацию для решения проблем окру­жающей среды в такой ключевой области, как исследование социальных источников, участвующих в производстве упо­мянутых знаний, и их вкладов в формирование характера последующих дебатов.

Этот тип социологического исследования начинает при­носить плоды в направлении «деконструкции» методик и методологий, которые в настоящее время употребляются при изучении экологической проблематики. Существующая в Ланкастере исследовательская программа включает изуче­ние социологии научных знаний, информирующих о гло­бальном изменении окружающей среды. Посвященная рас­смотрению принципиальных экологических проблем, включая глобальное потепление, кислотные дожди, охрану естественной среды обитания и восприятие экологического риска, эта программа сосредоточилась на культурно зави­симом характере разных форм экологических знаний. Пер­вые результаты показывают: то, что считается авторитет­ным научным знанием, в значительной степени представ­ляет собой продукт активных взаимодействий и переговоров между учеными и политическими деятелями. К приме­ру, модели глобального изменения климата, центральные в спектре международных политических реакций на угрозы глобального потепления, скрыто опираются на сомнитель­ные предположения о человеческом, институциональном и рыночном поведении.

Вторую область, где социология способна критически и конструктивно заниматься «культурными зависимостями» официальной науки, можно усмотреть в нынешних дебатах о восприятии риска. Например, в докладе «Риск» Королев­ского научного общества (1992 г.), особенно в пятой главе, дается довольно полное обозрение разных психологических, социальных и культурных подходов к проблеме восприятия риска (см.: [33]). Традиционно роль обществоведа в осмыс­лении восприятий риска публикой была близка к роли по­ставщика методик, позволяющих определить, как общество воспринимает риск конкретных опасных технологий при «объективной» оценке реального риска их использования (возможно, первейший пример здесь — ядерные техноло­гии). Но появляется и более четко выраженный социологи­ческий подход, который отличается от других методологий (например, экономического анализа затрат и выгод, анализа принятых решений и математического анализа риска), ис­пользуемых для определения восприятий риска, а также от ценностно-нагруженных суждений, на которые они опи­раются. Первый вызов ортодоксальным психологическим подходам бросила М. Дуглас (см.: [11; 12; 13]), в расширен­ном виде ее идеи получили название «культурной теории». В теории Дуглас доказывается, что необходимо определить культурное место индивидуальных восприятий риска в сети социальных и институциональных взаимоотношений, кото­рые накладывают конкретные ограничения и обязательства на социальное поведение индивидов. В социологических понятиях культурная теория предлагает описывать отноше­ние людей к риску через их образ жизни. Однако этот под­ход, ограничивший рассмотрение культурных процессов Двумя измерениями (в общей сети отношений и в группе), тоже критиковался за чрезмерные эссенциализм и упроще­ние более сложных оттенков в социальных различиях (см.: [23]). Менее детерминистскую схему для исследования соци­альных рамок, определяющих восприятие риска, развили Б. Уинн [44; 45; 47] и С. Джазанофф [22]. Они выступают за то, чтобы в расчет принимались более широкие социаль­ные и культурные измерения, выраженные в озабоченно­сти людей проблемой риска. Сосредоточиваясь на предпо­ложениях, которые делают эксперты при выборе основа­ния для качественной и количественной оценки риска (по таким переменным как кредит доверия, двойственность и неопределенность в отношениях к риску), Уинн [47] пока­зывает, что оценки экспертов зачастую резко расходятся со взглядами непрофессионалов и что, следовательно, «экс­перты» неправильно понимают, как в действительности люди относятся к своей насыщенной риском окружающей среде.

С этим связан вопрос, каким образом более критически настроенная социология может бросить вызов техническим и естественным наукам, демонстрируя, что эти строгие нау­ки сами держатся на каких-то социальных предпосылках, которые в «реальном мире» означают, что предсказания теории лабораторного происхождения не всегда работают в конкретных обстоятельствах этого «реального мира». Этот момент хорошо показан Уинном на примере воздейст­вия осадков из Чернобыля на овцеводство в английском Озерном крае. Он так суммирует свои наблюдения: «Хотя фермеры признали необходимость ограничений, они не смогли принять, что эксперты явно игнорируют особен­ности их подхода при нормально гибкой и неформальной системе ведения дел в условиях контурного земледелия*. Эксперты полагали, что научное знание можно применять к контурному земледелию, не приспосабливаясь к мест­ным условиям... Эксперты были невеждами в реальных тонкостях фермерства и пренебрегали местным знанием» [46, 45].

* То есть земледелия на склонах холмов.

 

Вышеупомянутые исследовательские программы указы­вают на появление новой роли социологии: давать более социально осведомленные и содержательные описания нау­ки и других «авторитетных» источников знания, которые «пишут» теперь для нас экологическую программу. Описы­вая социальные, человеческие и культурные случайности так называемой объективной науки, социология может по­мочь не только лучшему пониманию этой программы, но и социально информированной политике, сознающей соци­альные предпосылки, на которые она опирается.

 «Чтение природ» с социологической точки зрения

Начнем с замечания, что социология способна помочь в освещении множества социально разнообразных способов оценки окружающей среды. Что рассматривается и крити­куется как противоестественное или экологически вредное в одну эпоху или в одном обществе, не обязательно считает­ся таким в другое время или в другом обществе. Например, ряды стандартных домов, наспех возведенные во время ка­питалистической индустриализации в Британии XIX в., теперь рассматриваются не как оскорбление для глаз и разрушение визуальной среды, а как традиционные, затей­ливые и уютные образчики человеческой деятельности, вполне достойные сохранения. Сдвиги в восприятии даже более поразительны в случае с паровозом в Британии, столб дыма которого почти везде считают «естественным». Таким образом, «чтение» и производство природы есть то, чему учатся, и процесс обучения очень сильно варьируется в разных обществах, в разное время и в разных социальных группах одного общества.

Более того, социология может сделать непосредственный вклад в анализ и понимание социальных процессов, поро­дивших определенные проблемы, которые принято считать «экологическими». В отличие от точки зрения наивного реализма, в соответствии с которой экологические пробле­мы появляются на свет последовательно по мере расшире­ния научных знаний о состоянии среды, социологически ориентированное исследование смотрит на социальный и политический контекст, из которого приходят в мир эколо­гические идеи, и тем самым дает более обоснованную оцен­ку их социального значения.

Социальная и политическая канва современного инвай-ронментализма сложна. Она скрепляется с другими соци­альными движениями (см.: [17 ; 28]) и с разнообразными глобальными процессами. Так, теоретики отождествили инвайронментализм с новым полем борьбы против «само­разрушительного процесса модернизации» [15], тем связы­вая инвайронментализм с развивающейся критикой гло­бально планируемого общества (нечто похожее первона­чально отражено в контркультуре 1960-х годов). Р. Гроув-Уайт [18] показывает, что самые понятия, которые ныне составляют ядро экологической программы, были связаны с процессом активного словотворчества в экологических группах 1970—1980-х годов в ответ на относительно более универсальные тревоги современного общества. Приводя конкретные примеры отношения к автострадам, ядерной энергетике, сельскому хозяйству и охране среды, Гроув-Уайт утверждает, что определенные формы экологического протеста были в такой же мере связаны с широко распро­страненным в обществе ощущением какого-то беспокойства из-за крайне технократизированной и неотзывчивой поли­тической культуры, как и с любыми специальными оценка­ми здоровья физической среды, т. е. того, что находится вне человека. Так что проблема «окружающей среды» осо­знавалась через ряд тем и политических событий, которые напрямую с нею как таковой и не были связаны.

Шершинский отмечает еще два обстоятельства. Во-пер­вых, увеличился диапазон эмпирических явлений, которые начали считаться экологическими проблемами, а не просто показателями изменения окружающей среды. Так, автост­рады или атомные станции стали считаться разрушитель­ными нововведениями, а не нормально продолжающимися изменениями, которые были бы в известном смысле «естест­венной» частью современного проекта (каковой в основном продолжали считать топливную энергетику [35, 4]). И, во-вторых, целый ряд событий оказался связанным воедино, так что их стали рассматривать как часть всеохватывающе­го экологического кризиса, поразительное число разных проблем которого одновременно считаются и частью самой этой окружающей среды и тем, что ей угрожает (см. так­же: [32]).

Дополнительно необходимо исследовать те наиболее фун­даментальные социальные практики, которые способство­вали социальному прочтению физического мира как эколо­гически поврежденного. Существует, например, небольшая специальная работа о значении путешествий, которые в некоторых случаях могут обеспечить людей «культурным капиталом» для сравнения и оценки экологически различ­ных состояний среды и развивать в них чувствительность к проявлениям деградации среды [38]. В ней подчеркивает­ся, что именно недостаток путешествий в том пространстве, что называлось Восточной Европой, отчасти объясняет яв­ную слепоту людей ко многим видам «повреждения» окру­жающей среды, как мы теперь знаем, очень распространен­ным во всем этом регионе. К другим социальным явлениям, которые могли бы внести свой вклад в становление экологи­ческого сознания, относится появление недоверия к науке и технике, а также сомнения по поводу когда-то принятого на веру значения больших организаций для современных обществ.

Хотя инвайронментализм может выглядеть как движе­ние, большей частью противоречащее основным компонен­там эпохи модерна, имеются, однако, такие черты послед­ней, которые способствовали повышению экологической чуткости, особенно в прочтении природы как углубляю­щейся глобальной проблемы. Так, например, появление ми­ровых институтов вроде ООН и Всемирного банка, глобали­зация деятельности групп защитников среды обитания та­ких, как «Всемирный фонд сохранения дикой природы», «Гринпис» и «Друзья Земли», а также развитие глобальных объединений по производству информации — все это помог­ло ускорить рождение чего-то вроде нового глобального са­мосознания, в котором процессы изменения окружающей среды все больше осознаются как всемирные и планетар­ные. Конечно, можно спорить, действительно ли эти про­цессы глобальнее по масштабам, чем многие прежние эколо­гические кризисы, которые люди были склонны толковать как локальные или национальные. Определение «глобаль­ное» в глобальном изменении окружающей среды — это отчасти политическая и культурная конструкция (см.: [48]).

Итак, мы приняли как данность, что, строго говоря, не существует такой вещи как природа вообще, имеются толь­ко «природы». В сравнительно недавнем исследовании Шершинский описывает два ключевых направления, в ко­торых в последние годы предпринимались попытки концеп­туализировать природу (см.: [35], а также кое-какие дан­ные в: [10]). Во-первых, ныне принято употребление поня­тия природы для обозначения феномена, которому угрожа­ет опасность. Этот смысл можно усмотреть в панических высказываниях по поводу редких и вымирающих видов, особенно зрелищных и эстетически приятных; в восприя­тии природы как набора ограниченных ресурсов, которые надо беречь для будущих поколений; в представлении о природе как собрании правовых субъектов, особенно жи­вотных, но также и некоторых растений (см.: [7; 31]); и в образе природы как здорового и чистого тела, находящегося под угрозой и страдающего от загрязнения, той самой природы, которая, по словам Р. Карсон, быстро становится «морем канцерогенов» [35, 19—20; 8].

Второй комплекс представлений о природе строится на понятии о ней как об источнике чистоты и моральной силы. Здесь природу толкуют как объект любования, прекрасный и возвышенный; как пространство для отдохновения и вольных скитаний; как возможность возврата из современ­ного общества отчуждения в органическое малое сообщест­во; и как целостную экосистему, которую надо сохранить во всем ее разнообразии и взаимозависимости, включая, конечно, влиятельную гипотезу «Геи»*[26].

* Гипотеза, в которой Земля рассматривается в качестве более или менее сознательного индивида — Прим. перев.

 

Эти разные концепции природы частично обеспечили культурную оснастку для развития современного экологи­ческого движения; как уже отмечалось выше, они смогли функционировать в этом качестве лишь тогда, когда была открыта «окружающая среда» как таковая. Следует отме­тить еще, что первоначальная концептуализация многих из этих «природ» проходила в контексте национального государства. Аргументация в пользу консервации, сохране­ния, восстановления и т. д. строилась на основе националь­ных ресурсов, которые поддавались планированию и управ­лению. С другой стороны, современный инвайронментализм должен был «изобрести» цельный земной шар или единую землю, которая вся целиком видится как находящаяся в опасном положении или, иначе, рассматривается через отождествление с природой как некий моральный источ­ник. Наша дальнейшая исследовательская задача состоит в том, чтобы определить, были ли (и в какой мере) условия для появления этого «глобального дискурса» вокруг приро­ды заложены самими модернистскими процессами глобали­зации, или же все это было скорее результатом чисто мыс­лительных сдвигов, осуществленных движением интеллек­туалов, вырабатывающих идеи и образы, вроде «голубой планеты», которые все более становятся разменной монетой в нашем нынешнем «хозяйстве знаков» (см.: [35, Ch. 1; 24]).

Социология экологического «ущерба»

Третье направление, в котором социология может спо­собствовать пониманию экологических вопросов, — это исследование социальных процессов, которые в настоящее время производят то, что признается обществом вредным для окружающей среды. О многих из этих процессов ныне теоретизируют в социологии, но редко в их экологических аспектах (таких как потребительство, туризм и глобализа­ция). Почти все проблемы «окружающей среды» вытекают из конкретных образцов социального поведения, связанных с доктриной человеческой исключительности и разделени­ем «природы» и «общества».

Потребительство представляет собой особенно сущест­венный социальный феномен. Теперь достаточно хорошо установлено, что в структурной организации современных обществ произошел какой-то сдвиг, в результате чего силь­но изменились формы массового производства и массового потребления. Этим мы не хотим сказать ни того, что вся экономическая деятельность когда-то была «фордистской» (большая часть индустрии обслуживания таковой не была), ни того, что сегодня будто бы остаются не очень значитель­ные элементы «фордистского» производства. Однако для нас важны четыре сдвига в структурном значении и харак­тере потребления: огромное расширение спектра доступ­ных ныне товаров и услуг, благодаря существенной интер­национализации рынков и вкусов; возросшая семиотизация продуктов, так что знак, фирменная марка, а не потреби­тельская стоимость становится ключевым элементом в по­треблении; крушение некоторых «традиционалистских» институтов и структур, почему потребительские вкусы ста­ли более подвижными и открытыми; и возрастание важно­сти образцов потребительского поведения в формировании личности и отсюда некоторый сдвиг от власти производите­ля ко власти потребителя (см.: [24], а также скептические замечания [40]).

Здесь вполне уместны рассуждения 3. Баумана. Он ут­верждает, что «в сегодняшнем обществе потребительское поведение (свобода потребителя, приспособившаяся к по­требительскому рынку) настойчиво стремится занять поло­жение одновременно познавательного и морального средо­точия жизни, стать объединительной скрепой общества... Другими словами, занять такое же положение, какое в прошлом, на протяжении фазы модерна в капиталистиче­ском обществе, занимал труд» [3, 49].

При этом начинает господствовать принцип удовольст­вия как таковой. Поиски удовольствия превращаются в долг, поскольку потребление товаров и услуг становится структурной основой западных обществ. И потому в про­цессе социальной интеграции меньше используются прин­ципы нормализации, ограничения и дисциплинарной влас­ти, описанные Фуко, да, впрочем и самим Бауманом для случая массового истребления евреев [2]. Вместо этого интеграция осуществляется путем «соблазнения»* на рын­ке, через смесь ощущений и чувств, порождаемых созерца­нием, осязанием, слушанием, пробованием, обонянием и самим движением сквозь все то необыкновенное разнообра­зие товаров и услуг, мест и сред, которое характеризует современное потребительство, организованное вокруг осо­бой «культуры природы» (см.: [43]). Это современное потре­бительство благополучных двух третей населения в главных западных странах порождает стремительно меняющийся огромный спрос на различные продукты, услуги и места. Современные рынки живут на переменах, разнообразии и расхождениях во вкусах, на подрыве традиций и единообра­зия, на предложении продуктов, услуг и мест, выходящих из моды почти так же скоро, как они входят в моду.

* Возможно, это намек на известную книгу Ж. Бодрияра — Прим. перев.

 

Мало причин сомневаться, что эти образцы современного потребительства имеют губительные последствия для окру­жающей среды. Они выражаются в дырах в озоновом слое планеты, глобальном потеплении, кислотных дождях, ката­строфах на атомных станциях и омертвению многих мест­ных зон обитания. В своих крайних проявлениях потреби­тельство может повлечь получение или закупку новых час­тей для человеческого тела — процесс, который подрывает ясный смысл различения естественной телесной внутренней среды, противопоставляемой несродной телу внешней среде (см.: [34]).

Такое западное потребительство, где «природа оказыва­ется превращенной в простые поделки для потребительско­го выбора» [34, 197], вызвало обширную критику со сторо­ны экологического движения, а она в свою очередь видится как часть еще более широкой критики всей эпохи «модер­на» . Но следующий заключенный здесь парадокс состоит в том, что само развитие потребительства способствовало появлению сегодняшней критики, живописующей деграда­цию окружающей среды, и особой культурной сосредоточенности на «природе». Весь инвайронментализм можно представить как предварение определенного рода потреби­тельства, на том основании, что одним из элементов потреб­ления является усиленное размышление о разных местах и средах, товарах и услугах, «потребляемых» буквально благодаря нежданным социальным встречам с ними, или визуальное знакомство (см.: [38]). По мере того как люди размышляют о таком потреблении, у них развиваются не только обязанность потреблять, но также и определенные права, включая права гражданина как потребителя. Эти права включают уверенность в том, что люди имеют право на определенные качества окружающей среды, воздуха, воды, звукового фона и пейзажа, и что это право в будущем должно распространяться и на все другие (незападные) на­роды. В современных западных обществах начался сдвиг центра тяжести в самом основании идеи гражданства: от политических прав к правам потребителя, а внутри послед­них — к экологическим правам, особенно связанным с кон­цепциями природы как зрелища и места отдохновения. Некоторые из этих прав также начинают рассматриваться как международные, поскольку с развитием массового ту­ризма западные люди во все большей степени становятся потребителями окружающих сред вне своей национальной территории и как таковые развивают систематические ожи­дания соответствующего качества этих сред.

Однако процессы интенсификации, связанные с това-ризацией почти всех элементов общественной жизни, по­родили и соответствующую интенсификацию нерыночных форм поведения и социальных отношений. Строительство отношений на побуждениях, возможно, более человечных в «классическом» понимании (как у людей, пытающихся вести относительно альтруистическую, неэгоистическую жизнь и действующих по образцам солидаристского, вза­имозависимого, нерыночного поведения), приводит к по­явлению множества напряжений между конфликтующими рациональностями — рыночной и нерыночной. И действи­тельно, в своих крайностях социальная критика потреби­тельски ориентированного общества направлена к новым формам социальной организации (противопоставляемым организации вышеописанных потребительски ориентиро­ванных групп), чья сущность выявляется в открытом сопро­тивлении потребительским принципам. Эти новые социальные движения (типа «Саботажников охоты», «За права жи­вотных», «Спасем Землю» и других групп прямого дейст­вия), часто возникавшие как ответ на ощущение угрозы экологических злоупотреблений и вытесняемые из леги-тимной сферы государственно регулируемого, потребитель­ски ориентированного действия, ныне испытывают более откровенные притеснения (очень показательный пример этого процесса — предлагаемая реформа уголовного судо­производства в Англии, специально метящая в эти «проб­лемные» группы). Поэтому будущей темой исследования становится то, что можно назвать «экологическим отклоня­ющимся поведением».

Инвайронментализм и общество

Этот последний раздел посвящен вопросу, как может социология помочь пониманию роли экологической про­граммы в структурном формировании и культурном преоб­разовании современного общества.

Одна из областей, популярных в нынешнем социологиче­ском теоретизировании (особенно после перевода на англий­ский книги У. Бекка «Общество риска» ([5]), — это споры о текущем состоянии постмодернистского общества (или общества позднего модерна) и о культурных последствиях новых форм рефлексивности. Э. Гидденс, к примеру, дока­зывает, что в эпоху модерна рефлексивность состояла из социальных практик, постоянно проверявшихся и пере­сматривавшихся в свете информации, поступавшей от са­мих этих практик, и таким образом изменяла их строение. По его мнению, только в это время распространяется реви­зия культурных условностей, радикализированная до при­ложения (в принципе) ко всем сторонам человеческой жиз­ни, включая технологическое вмешательство в материаль­ный мир*.

* Авторы имеют в виду книгу: GiddensA. Modernity and Self-Identifity. Cam­bridge: Polity Press, 1991.

 

 Такая рефлексивность направляет методы запад­ной науки, этого истинного воплощения модерна, которая, однако, в качестве деятельности не более легитимна, чем многие другие виды социальной деятельности, каждый из которых включает разные формы самооправдания. Науке не приписывают теперь обязательно цивилизующую, про­грессивную и освободительную роль в открытии того, что есть природа. Во многих случаях наука и связанные с нею технологии рассматриваются сегодня как проблема, а не решение. Особенно это относится к ситуации, где мы факти­чески имеем дело с масштабными и неконтролируемыми научными экспериментами, лабораторией для которых слу­жит весь земной шар или значительная часть его (как при накоплении ядовитых отходов, использовании химических удобрений, атомной энергии и т. д.). В обществе риска на­ука выглядит производителем большинства видов риска, хотя они по большей части не воспринимаются нашими чувствами.

Утрата всей наукой «автоматического» общественного авторитета ослабляет и легитимность экологических (и ме­дицинских) «наук». Само признание риска зависит от та­ких наук по причине «нарастающего бессилия органов чувств» как, например, в случае химического и радиоактив­ного загрязнения (см.: [4, 156; 14]). В свою очередь это оборачивается проблемой для зеленого движения, посколь­ку такого рода науки по необходимости оказываются в центре многих кампаний, проводимых экологическими не­правительственными организациями, даже если они до сих пор сохраняют склонность использовать здесь науку в так­тических целях, возможно, чисто инстинктивно упирая на неопределенность и нежесткость, присущие многим част­ным наукам (см.: [50]). Недавно Б. Уинн и С. Майер дока­зывали необходимость более взвешенного и морально защи­тимого применения науки в формировании и внедрении в жизнь экологической политики [49]. Социология в состо­янии продвигать этот спор дальше, изучая вопрос о возмож­ном облике некой более рассудительной «зеленой» науки. Вышеназванные движения предоставляют хорошие воз­можности для социологического исследования новых форм социального уклада и структуры, вырастающих из реакций общества на инвайронментализм. В дальнейшей разработ­ке нуждается одна из линий аргументации, где вышеупомя­нутые процессы толкуются как симптомы более широкого культурного процесса индивидуализации и детрадицио-нализации (см.: [5; 6; 21; 24; 39]). Утверждают, что подоб­ные процессы ведут к появлению менее институционали-зированных форм самосознания и социального уклада. Та­кие институты как наука, церковь, монархия, нуклеарная семья и формальные правительственные структуры, похоже, теряют легитимацию (появление мозгового центра DEMOS — одно из проявлений этого процесса) и все более видятся как часть проблемы, а не найденное решение, ве­дущее к новым, более свободным формам общественного уклада, включая развитие новых социальных движений или, как мы предпочитаем говорить, «новых социаций»* (см.: [39]). Фактически появление новой сферы политиче­ского в форме нежестких, непартийных и самоорганизу­ющихся содружеств и ассоциаций, часто в форме групп самопомощи, коммунальных групп и добровольных органи­заций, связано с тем, что Бекк описал как новую динамику «субполитизации», в силу которой государство сталкивает­ся со все более разнородным и разнонаправленным множе­ством групп и социаций меньшинств [6].

* Учитывая, что словом «sociation» в английском языке традиционно передается зиммелевское «Vergesellschaftung», можно говорить здесь о «новых обобществлениях».

Уже имеется ряд характеристик таких социаций [20; 39]. Во-первых, они не похожи на традиционные объедине­ния общинного типа, поскольку люди соединяются в них по собственному выбору и свободны покинуть их в любое время. Во-вторых, люди дорожат членством в них отчасти из-за эмоционального удовлетворения, которое они извле­кают из общности целей или общих социальных пережива­ний. И, в-третьих, поскольку членство зависит от выбора, то состав таких социаций будет обновляться стремительно. Эти характеристики наилучшим образом определяют со­циаций в качестве современных экспериментальных пло­щадок, где можно опробировать новые виды социальной идентичности. Подобные социаций предоставляют людям определенные возможности, обеспечивая относительно безо­пасные места для проверки их самоопределения (идентифи­кации) и подходящий контекст для приобретения новых умений. Такие новые детрадиционализированные социаций можно классифицировать по степени децентрализации вла­сти, ее удаленности от центра, по степени формальной спе­цификации организационной структуры, по степени и фор­мам участия в общественной жизни на местном уровне, по типам действия, возникшим благодаря членству в социа­ций, и по степени осмысленности членства в организации. Необходимо особое исследование, чтобы понять значение этого нового стиля социальной организации, понять степень его вклада в новые политические реальности и последствия для теперешнего изучения инвайронментализма как нового социального движения. Появление новых социаций вокруг проблем окружающей среды говорит о том, что развиваются особые формы социальной идентичности, которые подразу­мевают прорыв за пределы относительно изолированных сфер общества и природы и своеобразное восстановление гражданского общества [21, Ch. 7] (о чем свидетельствуют массовые наблюдения за процессами «позеленения» людей).

Существуют интересные связи между такими новыми социациями и обсуждавшимся нами раньше восприятием кризиса окружающей среды как глобального. Данные о «глобальном» или холистском воззрении на природу можно найти в массе межправительственных и правительственных договоров, конвенций и документов, ставших результатом нынешней сосредоточенности на проблеме поддержания ее жизнеспособности* (доклад Брундтланд говорит о «нашем общем будущем» отчасти именно из-за глобального характе­ра определенных угроз природе, начиная с «ядерной» угро­зы). Формированию такого восприятия помогло развитие глобальных средств массовой информации, которое породи­ло «воображаемое сообщество»** всех обществ, живущих на единой Земле (отсюда «Друзья Земли»). Однако наряду с массой глобалистских процессов существует и новый на­бор интересов, касающихся культурно определенных ло­кальных сред. Диапазон этих местных интересов, вокруг которых возможна мобилизация людей, необычайно ши­рок. Если брать примеры из Северной Англии, то это и усилия по консервации шлаковых отвалов в Ланкашире, и кампания с целью запретить разметку желтыми линиями на некоторых дорогах в Баттершире, и сильное сопротивле­ние восстановлению на том же месте сгоревшего рынка в Ланкастере.

* Примеры важнейших стратегических межправительственных доку­ментов по проблеме жизнеспособности, которые помогли сформировать и внедрить идею «глобальной» природы, включают «Стратегию консервации мира» (1980), доклад Г. X. Брунтланд «Наше общее будущее» (ООН, 1987), «Программу, инспирированную Всемирным фондом сохранения дикой при­роды» на сессии UNCED в Рио и пятую программу действий Европейского Сообщества по сохранению среды и поддержанию устойчивого развития.

** Термин взят из названия знаменитой книги: Anderson В. Imagined Communities. L.: Verso, 1983.

 

Следовательно, в наличии имеется множество экологиче­ских идентификаций, локальных и глобальных, рационалистических и эмоциональных, ориентированных пейзажи -стски-созерцательно и утилитарно, и т. д. (более подробно см.: [35]). В обществах постмодерна эти множественные сознания, по-видимому, и дальше будут становиться все более заметными. Поэтому нам нужно развивать социоло­гию, которая изучает этот феномен явно возрастающей зна­чимости «экологических идентичностей» в современных обществах, идентичностей, которые часто несут с собой сложный узел взаимопереплетающихся глобальных и мест­ных интересов. Статистическим доказательством важнос­ти этих самосознаний может служить огромное увеличе­ние численности почти всех экологических организаций в 1980—1990-х годах*.

* На конец 1993 г. наиболее признанные экологические организации продолжают расти при уже очень большом числе своих членов. Тогда в Англии «Гринпис» поддерживали 390 тыс. человек, «Друзья Земли» на­считывали 230 тысяч членов, «Национальное доверие» — свыше 2 млн. 200 тыс., «Королевское общество охраны птиц» — свыше 850 тыс. и «Коро­левское общество охраны природы» — свыше 250 тыс. человек.

Заключение

Итак, мы изложили некоторые задачи социологического подхода к проблеме окружающей среды. Он вырисовывает­ся как долгая и сложная программа исследований, которая охватывает вопросы политической экономии, государства, гендера, науки, культуры, времени, новых социальных дви­жений, проблему «другого» — т. е. фактически все темы, интенсивно изучаемые ныне социологией. Эта экологиче­ская программа предоставляет социологии благоприятную возможность распутать сложные образцы поведения, раз­вивающиеся из сегодняшних реакций на «природу» и на удовлетворительность или неудовлетворительность офици­альных «авторитетных» отчетов и политических программ.

Пересмотр вопроса о природе по-особому освещает также темы времени и пространства, которые с недавних пор обильно проникают в повестку дня социологии. Б. Адам очень интересно показала, насколько неубедительно обыч­ное в социологии различение природного и социального времени. В этой науке стало общим местом, что социальное время включает изменение, прогресс и упадок, тогда как природные явления мыслимы и вне времени, и с привлечением концепции обратимого времени [1]. Адам доказывает, что указанное различение ныне нельзя удержать, посколь­ку почти вся наука XX в. выявила, что «природа» тоже описывается понятиями изменения и упадка: «Прошлое, настоящее и будущее время, историческое время, качест­венное переживание времени... — все эти характеристики времени признаны неотъемлемыми элементами в содержа­нии естественных наук и часового времени, в понятиях инвариантной меры, замкнутого круга, совершенной сим­метрии и обратимого времени как творений нашего ума» [1, 150].

Общественные науки оперировали концепцией време­ни, не соответствующей подлинной концепции естествозна­ния — неким почти «обезвремененным» временем. Ново­введения науки XX в. сделали различение природного и социального времени несостоятельным и снова привели нас к заключению, что простого и жизнеспособного разграни­чения между природой и обществом не существует. Они неизбежно переплетены между собой. Поэтому мы имеем много разных времен (как фактически и много разных про­странств) и нельзя точно определить социальное время, отдельное от времени природного.

Сказанное связано с нашим более общим замыслом — продемонстрировать разнообразие «природ». М. Стратерн указывает на один существенный парадокс в современных теоретических разработках [34]. Ясно, что с эмпирической точки зрения в них присутствует преувеличенная сосредо­точенность на важности «природы», на оценивании «при­родного», на образах «природного» и на «сохранении при­роды». Но, как замечает Стратерн, эти преувеличения глу­боко опосредованны культурой. Другими словами, культу­ра необходима, чтобы спасать природу. Он указывает на своеобразный «концептуальный коллапс при проведении различий между природой и культурой, когда Природа не может выжить без вмешательства Культуры» [34, 174]. А если так, то остается ли какое-нибудь место «природе», когда она нуждается в культуре для своего, так сказать, воспитания? В прошлом вся сила «природы» заключалась в способе, каким фактически скрывалось от людских глаз ее культурное строение (см.: [25]). Но в современном мире неуверенности и двойственных отношений во всем этого больше недостаточно. И главной задачей общественных наук должна стать расшифровка социальных последствий того, что было всегда, а именно, природы, сложно перепле­тенной и основательно связанной с социальным.

Однако следует также отметить, что теперь эта природа меньше привязана к отдельным национальным обществам, к национальной «общности судьбы» и гораздо более взаимо­связана с тремя другими концепциями социального: гло­бального, включающего информационные и коммуникатив­ные структуры; локального; и учитывающего сложные мно­гообразия идентичностей в отношении природы и времени (см. более подробно: [2, Ch. 11]). Расшифровка этих взаимо­связей обещает нам богатую и трудоемкую исследователь­скую программу, которая, возможно, выведет социологию с обочины в спорах о «природе».

ЛИТЕРАТУРА

Adam B. Time and social theory. Cambridge: Polity, 1990.

Bauman Z. Modernity and the holocaust. Cambridge: Polity, 1989.

Bauman Z. Intimations of postmodernity. L.: Routledge, 1992.

Beck U. An anthropological shock: Chernobyl and the contours of the risk society // Berkeley Journal of Sociology. 1987. Vol. 32. P. 153—165.

Beck U. Risk society: towards a new modernity / Trans. by M. Ritter. L: Sage, 1992.

Beck U. Individualisation and the transformation of politics // Conferen­ce paper. De-traditionalisation: Authority and Self in an age of cultural uncer­tainty. Lancaster Universoty. Lancaster, 1993.

Benton T. Natural relations. L.: Verso, 1993.

Carson R. Silent spring. Harmondsworth: Penguin, 1965.

Commission of the European Communities. Fifth Environmental Action Programme for the Environment and Sustainable Development. Brussels: CEC, 1992.

Dickens P. Society and nature. Hemel Hempstead: Harvester Wheat-sheaf, 1992.

Douglas M. Risk acceptability according to the social sciences. N.Y.: Russel Sage Foundation, 1985.

Douglas M. Risk as a forensic resource // Daedalus. 1990. Vol. 119. P. 1—16.

Douglas M. Risk and blame. L.: Routledge, 1992.

Douglas M., Wildavski A. Risk and culture: an essay on the selection of technological and environmental dangers. Berkeley: University of California Press, 1982.

Eder K. Rise of counter-culture movements against modernity: Nature as a new field of class struggle // Theory, Culture and Society. 1990. Vol. 17. P. 21-47.

ESRC. Global Environmental Change Programme. L.: ESRC, 1990.

Eyerman R., Jamison A. Social movements: a cognitive approach. Cambridge: Polity, 1991.

Grove-MTiite R. The emerging shape of environment conflict in the 1990’s // Royal Society of Arts. 1991. Vol. 139. P. 437—447.

Grove-White R., Szerszynski B. Getting behind environmental ethics // Environmental Ethics. 1992. Vol. 1. P. 285—296.

Hetherington К. The geography of the other: lifestyle, performance and identity. Ph. D. Dept of sociology. Lancaster University. Lancaster, 1993.

Jacques M. The end of politics // Sunday Times: The culture supple­ment. L, 1993.

Jasanoff S. Contested boundaries in policy-relevant science // Social Studies of Science. 1987. Vol. 17. P. 195—230.

Johnson B. The environmentalist movement and grid/group analy­sis: a modest critique // The social and cultural construction of risk / Ed. by B. B. J. and V. T. Covello. Dordrecht: Reidel, 1987.

Lash S., Urry J. Economics of signs and space. L.: Sage, 1994.

Latour B. We have never been modern / Transl. by C. Porter. Hemel Hempstead: Harvester Wheatsheaf, 1993.

Lovelock J. The ages of Gaia: a biography of our living earth. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Macnaghten P. M. English landscapes of discipline and transgression / Unpublished paper. CSEC. Lancaster University, 1994.

Melticci A. Nomads of the present: social movements and individual needs in contemporary society. L.: Radius, 1989.

Newby H. Ecology, amenity and society: social science and environ­mental change // Town Planning Review. Vol. 61. P. 3—20.

Newby H. Global environmental change and the social sciences: retro­spect and prospect / Unpublished. 1993.

Plumwood V. Feminism and the mastery of nature. L.: Routledge, 1993.

Porritt J. Seeing green: the politics of ecology explained. Oxford: Black-well, 1984.

Rubin C. Environmental policy and environmental thought: Ruckel-shaus and Commoner // Environmental Ethics. 1989. Vol. 11. P. 27—51.

The Royal Society. Risk: analysis, perception, management. L.: The Royal Society, 1992.

StrathernM. After nature: English kinship in the late twentieth century. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Szerzynski B. Uncommon ground: moral discourse. Foundamentalism and the environmental movement. Ph.D. Dept of Sociology. Lancaster Universi­ty. Lancaster, 1993.

UNCED. Our common future, UNCED. Switzerland: Conches, 1987.

UNCED. Agenda 21. UNCED. Switzerland: Conches, 1992.

Urry J. The tourist gase and the «Environment» // Theory, culture and society. 1992. Vol. 9. P. 1—22.

Urry J. Social identity, leisure and the countryside // Leisure uses of the countryside / Ed. by R. Grove-White, J. Darrall, P. M. Machaghten, G. Clark, J. Urry. L.: CPRE, 1993.

Warde A. Consumers, identity and belonging; reflections on some theses of Zygmunt Bauman // The authority if the consumer / Ed. by R. Keat, N. Whi-teley, N. Abercrombie. L.: Routledge, 1994.

Williams R. Ideas of neture // Ecology, the shaping of enquiry / Ed. by J. Rental!. L.: Longman, 1972.

Социология природы        291

Williams R. Keywords: A vocabulary of culture and society. L.: Fontana, 1976.

Wilson A. The culture of nature: North American landscape from Disney to the Exxon Valdez. Cambridge MA: Blackwell, 1992.

Wynne B. Rationality and ritual: The windscape inquiry and nuclear decisions in Britain. Chalfont St Giles: British Society for the History of Scien­ce, 1982.

Wynne B. Understanding public risk perceptions // Environmental threats: Perception, analysis and management / Ed. by J. Brown. L.: Belhaven, 1989.

Wynne B. After Chernobyl: Science made too simple // New Scientist. 1991. 1753. P. 44—46.

Wynne B. Risk and social learning: Reification to engagement // Theories of risk / Ed. by S. K. and D. Golding.

Wynne B. Scientific knowledge and the global environment // Social theory and the global environment / Ed. by E. Benton, M. Redclift. L.: Rout-ledge, 1994.

Wynne В., Meyer S. How scienece fails the environment // New Scientist. 1993. 1876. P. 33—35.

Yearley S. The green case. L.: Harper Collins, 1991.