• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

11.4.6. Региональная экспансия и новое позиционирование в глобальной конкуренции

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 

Итоги «азиатского» кризиса 1997-1999 годов и всего последующего развития свидетельствуют не только о текущей устойчивости китайской экономики, но и о долгосрочном, перспективном и при этом весьма эффективном характере планирования ее развития. Для иллюстрации этого планирования достаточно задать простой вопрос: зачем в регионе, охваченном всеобщими девальвациями, Китай поддерживает стабильность юаня, в том числе и вопреки интересам собственной текущей конкурентоспособности?
Простейший и все еще распространенный ответ - в неповоротливости и неграмотности китайской бюрократии, которая тратит на представительские обеды более миллиарда долларов в год, дарит друг другу специально выпускаемые для этого представительские сигареты по 60 долларов пачка и либо в принципе не способна мыслить в категориях конкурентоспособности, либо поступается соображениями эффективности ради устаревших представлений о национальном престиже, ассоциируемыми со стабильностью валюты.
Однако этот ответ слишком прост и слишком похож на механическую экстраполяцию российских реалий (а также реалий некоторых иных стран) на качественно иные условия современного Китая. Высокомерное же презрение западных бюрократов и аналитиков к восточным основано на чем угодно, кроме понимания характера работы китайской государственной машины и, что особенно важно, практических результатов этой работы.
Прежде всего, стабильность юаня является результатом осознанного выбора китайского государства. Ограниченная конвертируемость в сочетании с огромными золотовалютными резервами позволяет государству определять динамику обменного курса как не только в средне-, но и в долгосрочной перспективе.
Наиболее вероятно, что оно поддерживает стабильность юаня, оценив опыт США по превращению доллара в мировую резервную валюту и связанные с этим преимущества. Его стратегическая цель - превращение юаня в региональную резервную валюту Юго-Восточной Азии и завершение таким образом переориентации стран региона с США и Японии на Китай. В долгосрочной перспективе прорисовывается и возможность формирования в Юго-Восточной Азии валютного союза наподобие еврозоны с юанем в роли евро.
Сохранение долговременной стабильности юаня - категорическое условие реализации этой стратегии, а конъюнктурные жертвы в ее рамках носят абсолютно оправданный характер и являются по сути дела сверхрентабельной инвестицией в национальное будущее.
Ключевой перелом в позиционировании Китая, сделавший описанную перспективу реальной, произошел в самом начале развития кризиса 1997-1999 годов (когда мало кто представлял себе его масштабы и значение) и был связан не только с экономическими, но и с военно-политическими факторами.
Летом 1997 года в ходе противостояния в районе Тайваня китайские вооруженные силы, отстававшие от американских в лучшем случае на поколение военной техники, фактически выиграли у них «войну нервов», вынудив отказаться от первоначальных намерений провести «демонстрацию силы» в поддержку властей Тайваня.
Хотя это противостояние и касалось частного вопроса, имевшего незначительное значение, первое со времен Вьетнама военно-политическое поражение США было в полной мере оценено целым рядом стран Юго-Восточной Азии.
Еще большее впечатление на них, как можно понять, произвело восстановление китайского суверенитета над Гонконгом. Сейчас уже забыто, насколько неожиданным для мира, да и для самих китайцев оказалась приверженность англичан букве заключенных в незапамятном прошлом договоров, из-за которой они отказались от своего владения. Можно лишь резюмировать, что отражением нашей силы слишком часто оказывается слабость наших противников.
Характерно, что Китай стал едва ли не единственной страной мира, осуществившей легитимизированные мировым сообществом территориальные приобретения после Второй Мировой войны (за исключением таких специфических случаев, как воссоединение Германии и Вьетнама, передача Крыма входившей в состав СССР Украине, а также объединение некоторых развивающихся стран - например, Танганьики и Занзибара в Танзанию, а Египта и Сирии в Объединенную Арабскую республику - в постколониальную эпоху).
Не случайно одним из самых ожесточенных сражений «финансовой войны» в 1997-1998 годах стала именно спекулятивная атака на гонконгский доллар, - при успехе она не только дискредитировала бы Китай, но и покачнула бы всю его экономическую и политическую систему. Однако она была отбита - в том числе и за счет объединения финансового потенциала Гонконга с экономическим и политическим влиянием Китая.
Присоединение Гонконга (с юридической точки зрения - воссоединение с ним) стало переломным моментом развития современного Китая, который впервые после долгого скрытого развития эры Дэн Сяопина отбросил конспирацию и сделал явную заявку на лидерство - формально в масштабе региона, а реально - и всего мира.
Присоединив Гонконг - финансовое сердце Юго-Восточной Азии и всего Тихоокеанского региона, Китай взял уже не под опосредованный, но прямой административный контроль важнейший ресурс вчерашнего и сегодняшнего мира - финансовые потоки. Тем самым он показал, что ему мало колоссальных золотовалютных резервов, мало огромных инвестиций, вливающихся в него через «финансовую воронку» Тайваня, - ему необходим уже контроль за финансовыми потоками и рынками за пределами его территории.
Эта заявка, равно как и способность к силовому противостоянию не с кем-нибудь, а со США, была в полной мере воспринята лидерами стран Юго-Восточной Азии, которые в кратчайшие сроки изменили свою внешнеполитическую ориентацию с преимущественно проамериканской на в значительной степени прокитайскую.
В результате эти страны не просто привели свой внешнеполитический курс в соответствие той высокой, а зачастую и доминирующей роли, которую играет в их экономиках китайская диаспора.
Результат был значительно глубже.
Изменив внешнеполитическую ориентацию, ряд стран Юго-Восточной Азии заложили тем самым серьезную уже не просто экономическую, но и политическую основу для формирования «зоны юаня», подобной планировавшейся, но не возникшей из-за жесткого противостояния США «зоне иены». Стратегические планы китайского руководства нашли свое отражение в устремлениях национальных лидеров региона, и никакие китайские погромы, вызванные кризисом, уже не могли изменить этой ориентации. В условиях неуклонного ослабления Японии и откровенно продемонстрированной в ходе кризиса 1997-1998 годов немотивированной враждебности США АСЕАН все больше начинает смотреть на мир глазами Китая, превращаясь в региональную организацию не полицентрической интеграции, но интеграции вокруг Китая.
Эти устремления были усилены структурным кризисом мировой экономики, начавшимся в 2000 году. Больно ударив по экономикам Юго-Восточной Азии, ориентированным на экспорт в развитые страны, он содействовал переориентации части производителей на Китай с его колоссальным внутренним рынком. При этом кризис еще более усилил влияние в странах Юго-Восточной Азии этнического китайского бизнеса, так как благодаря прочным связям с Китаем он оставался единственным, сохранившим стабильность.
Как можно понять, укрепление регионального, да и глобального положения Китая в ходе кризиса 1997-1999 годов способствовало революции в сознании китайской элиты. Континентальный Китай стал осознавать себя уже не как единственное законное китайское государство, что подразумевало концентрацию на сомнительности иных китайских государств, но как лидер всего китайского сообщества, как государство всех китайцев, где бы они ни проживали. В 2000 году это осознание собственного лидерства в Большом Китае прорвалось в область государственной символики: на визах, ранее указывавших полное название государства - «Китайская Народная Республика» - стали писать просто: «Китайская виза».
Реагируя на выгодные для Китая изменения как в Юго-Восточной Азии, так и в самосознании китайских элит, в 2002 году, на XVI съезде КПК новое руководство приняло ряд стратегических решений, ускоряющих региональную интеграцию вокруг Китая и изменяющих в связи с этим модель экономического развития.
По этим решениям в 2003 году Китай должен воспользоваться плодами некоторой дезорганизации развитых стран и перетянуть на себя максимальные потоки иностранных инвестиций с международных рынков, лишившиеся привычных объектов вложения из-за нестабильности в США, депрессии в Японии и внутренних проблем в Евросоюзе. Тем самым Китай должен взять максимум «бесхозных» инвестиционных ресурсов мира, утративших привычные для себя объекты вложения в развитых странах.
Реализация этого подхода сократит инвестирование развитых стран и создаст для них дополнительные трудности. В то же время в самом Китае произойдет частичное замещение капиталов зарубежного китайского бизнеса, которые смогут расширить свою внешнюю экспансию и, соответственно, прирастить «Большой Китай».
В соответствии с этим второй стратегической задачей является замыкание на китайскую экономику производителей третьих стран (не только Юго-Восточной Азии, но и Латинской Америки), ориентированных на экспорт в развитые экономики, но страдающих от снижения спроса в них. Учитывая специфически китайскую модель ведения бизнеса, можно предположить, что вслед за деньгами, уплаченными за товарные поставки, в эти страны направится поток китайской эмиграции и, что самое важное, китайских капиталов.
Оба тезиса не только новы сами по себе; они дополняют, надстраивают стратегию построения в Китае самодостаточной экономики, не зависящей от мировой конъюнктуры (условно говоря, стратегии «развития континентального Китая») и стратегию региональной интеграции Юго-Восточной и Средней Азии идеей глобальной экспансии китайского бизнеса (стратегия «Большого Китая»).
Существенно, что сама по себе задача глобальной экспансии ставилась еще Дэном Сяопином, считавшим ключом к успеху в глобальной конкуренции (выражаясь современным языком) освоение наиболее емких рынков, то есть рынков развитых стран, в первую очередь США и Европы. Однако она не рассматривалась в качестве ключевого элемента государственной стратегии, хотя «стратегия просачивания» китайского бизнеса и систем сбора информации никогда не ограничивалась Юго-Восточной Азией.

Пример 35.

Стратегия «просачивания» как элемент повышения конкурентоспособности
и стабилизации общества

Вне зависимости от оправданности конкретных обвинений, предъявляемых Китаю американскими властями в ряде скандалов (наиболее громкий из которых был связан с именем ….., специалиста по… в ….), нельзя не испытать глубокой зависти к продуманности и терпеливости китайской стратегии в области организации взаимодействия с развитыми странами на уровне отдельных людей. Наиболее полное выражение она получила в области обучения за границей специалистов и студентов.
Она представляет собой творческое и, как сегодня уже становится понятным, успешное применение в области внешней политики весьма специфической, свойственной только китайскому обществу стратегии «просачивания». (Интересно, что Устав китайской армии - единственный боевой устав мира, предусматривающий, помимо трех традиционных видов ведения боевых действий - обороны, наступления и встречного боя, - еще и «просачивание»).
На протяжении десятилетий строящий коммунизм Китай последовательно направлял студентов и специалистов на обучение в развитые страны. Доля возвращавшихся колебалась в пределах 30-50% - в том числе и потому, что к семьям «невозвращенцев», как правило, не применялось сколь-нибудь серьезных репрессий (в том числе в силу исторически терпимого отношения к эмиграции и рассмотрения ее как способа улучшения демографической ситуации). В результате значительная часть интеллектуального потенциала нации систематически покидала страну.
Однако китайские специалисты справедливо обращают внимание на два аспекта подобной «утечки умов», обычно остающихся за пределами поля зрения их современных российских коллег.
С одной стороны, тогдашние (а во многом - и сегодняшние) внутренние условия Китая не способствовали расцвету интеллектуальной деятельности, и отток интеллекта из страны наносил ей незначительный ущерб: большинство уехавших в принципе не могло применить, а в целом ряде случаев - даже проявить свои таланты на своей недостаточно развитой Родине.
С другой стороны, постоянный и мощный приток трудолюбивых и интеллектуальных китайских специалистов привел к формированию в ведущих корпорациях и исследовательских центрах развитых стран целого слоя этнических китайцев, достигших в том числе и весьма значительных постов. Не вдаваясь в рассмотрение вопроса о том, способствует ли это повышению информированности руководства Китая, отметим, что такое положение дел превращает китайское общество, а как минимум - этнических китайцев в нечто знакомое и, более того, интуитивно дружественное для топ-менеджеров развитых стран. Результат - облегчение международного сотрудничества с Китаем и рост его эффективности.
Вплоть до настоящего времени Китаю не удалось создать эффективного «китайского лобби», подобного современному еврейскому, а до него - итальянскому и ирландскому лобби в центре управления процессами мирового развития - США. Вместе с тем эволюция взглядов ряда авторитетных американских специалистов в области международной политики, в частности, Г.Киссинджера, свидетельствует об определенных успехах попыток такого рода.
Помимо традиционной стратегии «просачивания», терпимость к эмиграции иллюстрирует еще и выработанную китайским обществом стратегию «социальных ниш», обеспечивающую необычно низкий для общества, находящегося в состоянии перехода к рынку, уровень внутренней социально-психологической напряженности. Суть стратегии состоит в сочетании довольно высокого уровня территориальной мобильности населения с формированием в различных регионах страны различных типов социального климата, соответствующих различным типам «социального темперамента» населения.
Это наблюдалось и в СССР, где реальный уровень политического давления и общественных свобод существенно различался в различных регионах (достаточно указать на незначительное количество колхозов в Сибири и фактическое разрешение частного предпринимательства в Грузии). Ярко это проявлялось и в царской России, национальные окраины которой имели собственные суды, судившие по своим законам все преступления, кроме политических и особо тяжких (в основном убийств), а Финляндия имела не только свой парламент, но и свою валюту.
Но только в Китае сложилась ситуация, когда человек может решить противоречие между своим «социальным темпераментом» и общественно-политическими условиями окружающей его жизни за счет простого перемещения в более или менее рыночную часть страны.
С точки зрения стратегии «социальных ниш» относительно спокойное отношение властей к эмиграции энергичной молодежи было еще и эффективным инструментом поддержания социального спокойствия и обеспечения идеологической однородности общества. Этой молодежи просто позволялось находить себе «нишу» и за его пределами, - тем более, что в рамках концепции «Китай там, где живут китайцы» выезд из континентального Китая означает не потерю им людей, но всего лишь расширение Большого Китая, иначе называемого «китайским миром».

Постановка задачи налаживания прочной кооперации с производителями Латинской Америки - признак принципиально нового этапа китайской экспансии. Помимо региональной интеграции и освоения наиболее емких рынков она начинает включать тщательный поиск возможностей в глобальном масштабе, в том числе и в традиционных сферах влияния США (испанские капиталы, игравшие огромную роль в испаноязычных странах Латинской Америки, были «вычищены» из них американцами в ходе кризиса 1997-1999 годов).
Таким образом, строя систему региональной интеграции в Юго-Восточной Азии, Китай, несмотря на сохраняющуюся и в полной мере осознаваемую технологическую отсталость, рассматривает себя как глобальную, а не региональную державу.
Существенно, что в этом позиция китайских специалистов соответствует американским подходам, по которым наиболее концентрированным выражением эффективности китайской политики являются даже не экономические успехи, а то, что как политическое, так и хозяйственное влияние на Китай США остается пренебрежимо малым. Достаточно указать, что на США приходится лишь …% китайского экспорта - по сравнению с …. . Американцы остро переживают свою неспособность не то что оказывать воздействие на сознание китайского общества, но даже решать такие локальные задачи, как своевременное получение информации о его состоянии и лоббирование выгодных для себя действий его руководства.
Несмотря на поистине титанические усилия, США так и не удалось сломать Китай, не удалось запустить в нем те самые центробежные механизмы, которые разорвали на части СССР. Еще в 1992 году оглушенные свалившимся на них нежданным успехом американские аналитики и их российские помощники указывали на неизбежность распада Китая до конца ХХ века. Однако он не просто успешно преодолевает как региональные, так и социальные центробежные тенденции, не просто вышел без потерь из первого кризиса глобальной экономики (1997-1999 гг.), но еще и расширился - как в географической, так и в финансово-экономической форме.
Время работает на Китай, который не просто сдерживает американскую экспансию, но уже сформировал свой собственный «китайский мир» - зону своего экономического влияния - и медленно, но неуклонно расширяет его.
Параллельно с этим нарастает влияние Китая на США. В течение ближайших 10 лет это кропотливо организуемое и упорно оказываемое по целому ряду разнообразных каналов влияние вполне может, несмотря на сопротивление различных слоев американской элиты, привести к созданию эффективного политического лобби.
Американские аналитики, хотя и считают, что ВВП Китая в 2015 году при самых благоприятных для него обстоятельствах будет втрое меньше американского, склонны рассматривать Китай как ключевую стратегическую угрозу американскому доминированию в мире, как не регионального, но глобального конкурента.
Самым ужасным для них является отсутствие сколь-нибудь реалистических представлений о механизмах подрыва и торможения этого конкурента, эффективное управление которого в целом успешно справляется со стоящими перед ним проблемами.

Итоги «азиатского» кризиса 1997-1999 годов и всего последующего развития свидетельствуют не только о текущей устойчивости китайской экономики, но и о долгосрочном, перспективном и при этом весьма эффективном характере планирования ее развития. Для иллюстрации этого планирования достаточно задать простой вопрос: зачем в регионе, охваченном всеобщими девальвациями, Китай поддерживает стабильность юаня, в том числе и вопреки интересам собственной текущей конкурентоспособности?
Простейший и все еще распространенный ответ - в неповоротливости и неграмотности китайской бюрократии, которая тратит на представительские обеды более миллиарда долларов в год, дарит друг другу специально выпускаемые для этого представительские сигареты по 60 долларов пачка и либо в принципе не способна мыслить в категориях конкурентоспособности, либо поступается соображениями эффективности ради устаревших представлений о национальном престиже, ассоциируемыми со стабильностью валюты.
Однако этот ответ слишком прост и слишком похож на механическую экстраполяцию российских реалий (а также реалий некоторых иных стран) на качественно иные условия современного Китая. Высокомерное же презрение западных бюрократов и аналитиков к восточным основано на чем угодно, кроме понимания характера работы китайской государственной машины и, что особенно важно, практических результатов этой работы.
Прежде всего, стабильность юаня является результатом осознанного выбора китайского государства. Ограниченная конвертируемость в сочетании с огромными золотовалютными резервами позволяет государству определять динамику обменного курса как не только в средне-, но и в долгосрочной перспективе.
Наиболее вероятно, что оно поддерживает стабильность юаня, оценив опыт США по превращению доллара в мировую резервную валюту и связанные с этим преимущества. Его стратегическая цель - превращение юаня в региональную резервную валюту Юго-Восточной Азии и завершение таким образом переориентации стран региона с США и Японии на Китай. В долгосрочной перспективе прорисовывается и возможность формирования в Юго-Восточной Азии валютного союза наподобие еврозоны с юанем в роли евро.
Сохранение долговременной стабильности юаня - категорическое условие реализации этой стратегии, а конъюнктурные жертвы в ее рамках носят абсолютно оправданный характер и являются по сути дела сверхрентабельной инвестицией в национальное будущее.
Ключевой перелом в позиционировании Китая, сделавший описанную перспективу реальной, произошел в самом начале развития кризиса 1997-1999 годов (когда мало кто представлял себе его масштабы и значение) и был связан не только с экономическими, но и с военно-политическими факторами.
Летом 1997 года в ходе противостояния в районе Тайваня китайские вооруженные силы, отстававшие от американских в лучшем случае на поколение военной техники, фактически выиграли у них «войну нервов», вынудив отказаться от первоначальных намерений провести «демонстрацию силы» в поддержку властей Тайваня.
Хотя это противостояние и касалось частного вопроса, имевшего незначительное значение, первое со времен Вьетнама военно-политическое поражение США было в полной мере оценено целым рядом стран Юго-Восточной Азии.
Еще большее впечатление на них, как можно понять, произвело восстановление китайского суверенитета над Гонконгом. Сейчас уже забыто, насколько неожиданным для мира, да и для самих китайцев оказалась приверженность англичан букве заключенных в незапамятном прошлом договоров, из-за которой они отказались от своего владения. Можно лишь резюмировать, что отражением нашей силы слишком часто оказывается слабость наших противников.
Характерно, что Китай стал едва ли не единственной страной мира, осуществившей легитимизированные мировым сообществом территориальные приобретения после Второй Мировой войны (за исключением таких специфических случаев, как воссоединение Германии и Вьетнама, передача Крыма входившей в состав СССР Украине, а также объединение некоторых развивающихся стран - например, Танганьики и Занзибара в Танзанию, а Египта и Сирии в Объединенную Арабскую республику - в постколониальную эпоху).
Не случайно одним из самых ожесточенных сражений «финансовой войны» в 1997-1998 годах стала именно спекулятивная атака на гонконгский доллар, - при успехе она не только дискредитировала бы Китай, но и покачнула бы всю его экономическую и политическую систему. Однако она была отбита - в том числе и за счет объединения финансового потенциала Гонконга с экономическим и политическим влиянием Китая.
Присоединение Гонконга (с юридической точки зрения - воссоединение с ним) стало переломным моментом развития современного Китая, который впервые после долгого скрытого развития эры Дэн Сяопина отбросил конспирацию и сделал явную заявку на лидерство - формально в масштабе региона, а реально - и всего мира.
Присоединив Гонконг - финансовое сердце Юго-Восточной Азии и всего Тихоокеанского региона, Китай взял уже не под опосредованный, но прямой административный контроль важнейший ресурс вчерашнего и сегодняшнего мира - финансовые потоки. Тем самым он показал, что ему мало колоссальных золотовалютных резервов, мало огромных инвестиций, вливающихся в него через «финансовую воронку» Тайваня, - ему необходим уже контроль за финансовыми потоками и рынками за пределами его территории.
Эта заявка, равно как и способность к силовому противостоянию не с кем-нибудь, а со США, была в полной мере воспринята лидерами стран Юго-Восточной Азии, которые в кратчайшие сроки изменили свою внешнеполитическую ориентацию с преимущественно проамериканской на в значительной степени прокитайскую.
В результате эти страны не просто привели свой внешнеполитический курс в соответствие той высокой, а зачастую и доминирующей роли, которую играет в их экономиках китайская диаспора.
Результат был значительно глубже.
Изменив внешнеполитическую ориентацию, ряд стран Юго-Восточной Азии заложили тем самым серьезную уже не просто экономическую, но и политическую основу для формирования «зоны юаня», подобной планировавшейся, но не возникшей из-за жесткого противостояния США «зоне иены». Стратегические планы китайского руководства нашли свое отражение в устремлениях национальных лидеров региона, и никакие китайские погромы, вызванные кризисом, уже не могли изменить этой ориентации. В условиях неуклонного ослабления Японии и откровенно продемонстрированной в ходе кризиса 1997-1998 годов немотивированной враждебности США АСЕАН все больше начинает смотреть на мир глазами Китая, превращаясь в региональную организацию не полицентрической интеграции, но интеграции вокруг Китая.
Эти устремления были усилены структурным кризисом мировой экономики, начавшимся в 2000 году. Больно ударив по экономикам Юго-Восточной Азии, ориентированным на экспорт в развитые страны, он содействовал переориентации части производителей на Китай с его колоссальным внутренним рынком. При этом кризис еще более усилил влияние в странах Юго-Восточной Азии этнического китайского бизнеса, так как благодаря прочным связям с Китаем он оставался единственным, сохранившим стабильность.
Как можно понять, укрепление регионального, да и глобального положения Китая в ходе кризиса 1997-1999 годов способствовало революции в сознании китайской элиты. Континентальный Китай стал осознавать себя уже не как единственное законное китайское государство, что подразумевало концентрацию на сомнительности иных китайских государств, но как лидер всего китайского сообщества, как государство всех китайцев, где бы они ни проживали. В 2000 году это осознание собственного лидерства в Большом Китае прорвалось в область государственной символики: на визах, ранее указывавших полное название государства - «Китайская Народная Республика» - стали писать просто: «Китайская виза».
Реагируя на выгодные для Китая изменения как в Юго-Восточной Азии, так и в самосознании китайских элит, в 2002 году, на XVI съезде КПК новое руководство приняло ряд стратегических решений, ускоряющих региональную интеграцию вокруг Китая и изменяющих в связи с этим модель экономического развития.
По этим решениям в 2003 году Китай должен воспользоваться плодами некоторой дезорганизации развитых стран и перетянуть на себя максимальные потоки иностранных инвестиций с международных рынков, лишившиеся привычных объектов вложения из-за нестабильности в США, депрессии в Японии и внутренних проблем в Евросоюзе. Тем самым Китай должен взять максимум «бесхозных» инвестиционных ресурсов мира, утративших привычные для себя объекты вложения в развитых странах.
Реализация этого подхода сократит инвестирование развитых стран и создаст для них дополнительные трудности. В то же время в самом Китае произойдет частичное замещение капиталов зарубежного китайского бизнеса, которые смогут расширить свою внешнюю экспансию и, соответственно, прирастить «Большой Китай».
В соответствии с этим второй стратегической задачей является замыкание на китайскую экономику производителей третьих стран (не только Юго-Восточной Азии, но и Латинской Америки), ориентированных на экспорт в развитые экономики, но страдающих от снижения спроса в них. Учитывая специфически китайскую модель ведения бизнеса, можно предположить, что вслед за деньгами, уплаченными за товарные поставки, в эти страны направится поток китайской эмиграции и, что самое важное, китайских капиталов.
Оба тезиса не только новы сами по себе; они дополняют, надстраивают стратегию построения в Китае самодостаточной экономики, не зависящей от мировой конъюнктуры (условно говоря, стратегии «развития континентального Китая») и стратегию региональной интеграции Юго-Восточной и Средней Азии идеей глобальной экспансии китайского бизнеса (стратегия «Большого Китая»).
Существенно, что сама по себе задача глобальной экспансии ставилась еще Дэном Сяопином, считавшим ключом к успеху в глобальной конкуренции (выражаясь современным языком) освоение наиболее емких рынков, то есть рынков развитых стран, в первую очередь США и Европы. Однако она не рассматривалась в качестве ключевого элемента государственной стратегии, хотя «стратегия просачивания» китайского бизнеса и систем сбора информации никогда не ограничивалась Юго-Восточной Азией.

Пример 35.

Стратегия «просачивания» как элемент повышения конкурентоспособности
и стабилизации общества

Вне зависимости от оправданности конкретных обвинений, предъявляемых Китаю американскими властями в ряде скандалов (наиболее громкий из которых был связан с именем ….., специалиста по… в ….), нельзя не испытать глубокой зависти к продуманности и терпеливости китайской стратегии в области организации взаимодействия с развитыми странами на уровне отдельных людей. Наиболее полное выражение она получила в области обучения за границей специалистов и студентов.
Она представляет собой творческое и, как сегодня уже становится понятным, успешное применение в области внешней политики весьма специфической, свойственной только китайскому обществу стратегии «просачивания». (Интересно, что Устав китайской армии - единственный боевой устав мира, предусматривающий, помимо трех традиционных видов ведения боевых действий - обороны, наступления и встречного боя, - еще и «просачивание»).
На протяжении десятилетий строящий коммунизм Китай последовательно направлял студентов и специалистов на обучение в развитые страны. Доля возвращавшихся колебалась в пределах 30-50% - в том числе и потому, что к семьям «невозвращенцев», как правило, не применялось сколь-нибудь серьезных репрессий (в том числе в силу исторически терпимого отношения к эмиграции и рассмотрения ее как способа улучшения демографической ситуации). В результате значительная часть интеллектуального потенциала нации систематически покидала страну.
Однако китайские специалисты справедливо обращают внимание на два аспекта подобной «утечки умов», обычно остающихся за пределами поля зрения их современных российских коллег.
С одной стороны, тогдашние (а во многом - и сегодняшние) внутренние условия Китая не способствовали расцвету интеллектуальной деятельности, и отток интеллекта из страны наносил ей незначительный ущерб: большинство уехавших в принципе не могло применить, а в целом ряде случаев - даже проявить свои таланты на своей недостаточно развитой Родине.
С другой стороны, постоянный и мощный приток трудолюбивых и интеллектуальных китайских специалистов привел к формированию в ведущих корпорациях и исследовательских центрах развитых стран целого слоя этнических китайцев, достигших в том числе и весьма значительных постов. Не вдаваясь в рассмотрение вопроса о том, способствует ли это повышению информированности руководства Китая, отметим, что такое положение дел превращает китайское общество, а как минимум - этнических китайцев в нечто знакомое и, более того, интуитивно дружественное для топ-менеджеров развитых стран. Результат - облегчение международного сотрудничества с Китаем и рост его эффективности.
Вплоть до настоящего времени Китаю не удалось создать эффективного «китайского лобби», подобного современному еврейскому, а до него - итальянскому и ирландскому лобби в центре управления процессами мирового развития - США. Вместе с тем эволюция взглядов ряда авторитетных американских специалистов в области международной политики, в частности, Г.Киссинджера, свидетельствует об определенных успехах попыток такого рода.
Помимо традиционной стратегии «просачивания», терпимость к эмиграции иллюстрирует еще и выработанную китайским обществом стратегию «социальных ниш», обеспечивающую необычно низкий для общества, находящегося в состоянии перехода к рынку, уровень внутренней социально-психологической напряженности. Суть стратегии состоит в сочетании довольно высокого уровня территориальной мобильности населения с формированием в различных регионах страны различных типов социального климата, соответствующих различным типам «социального темперамента» населения.
Это наблюдалось и в СССР, где реальный уровень политического давления и общественных свобод существенно различался в различных регионах (достаточно указать на незначительное количество колхозов в Сибири и фактическое разрешение частного предпринимательства в Грузии). Ярко это проявлялось и в царской России, национальные окраины которой имели собственные суды, судившие по своим законам все преступления, кроме политических и особо тяжких (в основном убийств), а Финляндия имела не только свой парламент, но и свою валюту.
Но только в Китае сложилась ситуация, когда человек может решить противоречие между своим «социальным темпераментом» и общественно-политическими условиями окружающей его жизни за счет простого перемещения в более или менее рыночную часть страны.
С точки зрения стратегии «социальных ниш» относительно спокойное отношение властей к эмиграции энергичной молодежи было еще и эффективным инструментом поддержания социального спокойствия и обеспечения идеологической однородности общества. Этой молодежи просто позволялось находить себе «нишу» и за его пределами, - тем более, что в рамках концепции «Китай там, где живут китайцы» выезд из континентального Китая означает не потерю им людей, но всего лишь расширение Большого Китая, иначе называемого «китайским миром».

Постановка задачи налаживания прочной кооперации с производителями Латинской Америки - признак принципиально нового этапа китайской экспансии. Помимо региональной интеграции и освоения наиболее емких рынков она начинает включать тщательный поиск возможностей в глобальном масштабе, в том числе и в традиционных сферах влияния США (испанские капиталы, игравшие огромную роль в испаноязычных странах Латинской Америки, были «вычищены» из них американцами в ходе кризиса 1997-1999 годов).
Таким образом, строя систему региональной интеграции в Юго-Восточной Азии, Китай, несмотря на сохраняющуюся и в полной мере осознаваемую технологическую отсталость, рассматривает себя как глобальную, а не региональную державу.
Существенно, что в этом позиция китайских специалистов соответствует американским подходам, по которым наиболее концентрированным выражением эффективности китайской политики являются даже не экономические успехи, а то, что как политическое, так и хозяйственное влияние на Китай США остается пренебрежимо малым. Достаточно указать, что на США приходится лишь …% китайского экспорта - по сравнению с …. . Американцы остро переживают свою неспособность не то что оказывать воздействие на сознание китайского общества, но даже решать такие локальные задачи, как своевременное получение информации о его состоянии и лоббирование выгодных для себя действий его руководства.
Несмотря на поистине титанические усилия, США так и не удалось сломать Китай, не удалось запустить в нем те самые центробежные механизмы, которые разорвали на части СССР. Еще в 1992 году оглушенные свалившимся на них нежданным успехом американские аналитики и их российские помощники указывали на неизбежность распада Китая до конца ХХ века. Однако он не просто успешно преодолевает как региональные, так и социальные центробежные тенденции, не просто вышел без потерь из первого кризиса глобальной экономики (1997-1999 гг.), но еще и расширился - как в географической, так и в финансово-экономической форме.
Время работает на Китай, который не просто сдерживает американскую экспансию, но уже сформировал свой собственный «китайский мир» - зону своего экономического влияния - и медленно, но неуклонно расширяет его.
Параллельно с этим нарастает влияние Китая на США. В течение ближайших 10 лет это кропотливо организуемое и упорно оказываемое по целому ряду разнообразных каналов влияние вполне может, несмотря на сопротивление различных слоев американской элиты, привести к созданию эффективного политического лобби.
Американские аналитики, хотя и считают, что ВВП Китая в 2015 году при самых благоприятных для него обстоятельствах будет втрое меньше американского, склонны рассматривать Китай как ключевую стратегическую угрозу американскому доминированию в мире, как не регионального, но глобального конкурента.
Самым ужасным для них является отсутствие сколь-нибудь реалистических представлений о механизмах подрыва и торможения этого конкурента, эффективное управление которого в целом успешно справляется со стоящими перед ним проблемами.