• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

13.2. Цена глобального регулирования

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 
34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 
51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 
68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 
85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 
102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 
119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 
136 137 138 139 140 141 142 

Таким образом, стихийное развитие технологий, приводя (как было показано в параграфе …) к глобальной монополизации, само тормозит себя, создавая неразрешимые при помощи стихийного саморазвития проблемы и, следовательно, объективную потребность в осознанном вмешательстве человечества в процессы собственного развития. Развитие технологий достигло уровня, создающего категорическую необходимость распространения сферы действия общественных систем саморегулирования (какими в настоящее время являются национальные государства) с национального на наднациональный уровень.
Уже сегодня мы видим в действии как минимум четыре модели такого расширения сферы национального регулирования - по числу моделей осуществляемых в наше время цивилизационных экспансий:
американский, основанный на навязывании своих интересов при помощи энергичного применения информационной, военной и финансовой силы;
европейский, заключающийся в объединении, балансировании и гармонизации разнородных интересов на основе единой системы разумных гуманистичсеких принципов с выносом управляющих систем на беспристрастный, наднациональный уровень;
китайский, опирающийся на этническую экспансию с последующим установлением государственного контроля за общинами, в целом самостоятельно добившимися влияния в иных обществах;
арабский, предполагающий религиозное управление при ощутимом государственном влиянии на наиболее активные и потому доминирующие религиозные организации.
Естественно, даже сколь угодно постепенный перенос управляющих центров с национального на наднациональные уровни принципиально изменит содержание таких казавшихся незыблемыми понятий, как суверенитет, государство и Родина.
Естественно, это в корне изменит - и уже меняет - всю модель взаимодействия национального государства с региональными и общемировыми международными организациями.
Естественно, все эти процессы будут чрезвычайно (и еще боле, чем сейчас) болезненными, сопровождающимися ломкой сознания и разнообразными кризисами.
Однако для человечества самого по себе, в нашем традиционном его понимании проблемы его собственного развития уже сегодня становятся слишком тяжелыми. Национальные государства сталкиваются с тем, что «среду их обитания» стихийно образуют наднациональные структуры (в том числе наднациональные структуры, владеющие метатехнологиями и технологиями формирования сознания), которые, таким образом, во многом предопределяют их действия и в силу эгоистичных побуждений невольно подталкивают человечество к серьезным катаклизмам и резкому замедлению развития.
Чтобы не допустить описанного выше катастрофического исхода событий, необходимо международное экономическое регулирование: своего рода «экономическая ООН», отличающаяся от действующей политической качественно меньшим уровнем бюрократизации, так как финансовые и тем более информационные процессы отличаются качественно более высокой скоростью и, соответственно, требуют для своего регулирования качественно большего быстродействия и вообще эффективности, чем политические.
Существующие интеллектуальные и консультационные «площадки» глобальных финансовых групп, несмотря на доминирование в них влияния США, также с легкостью могут стать зародышем подобной организации. Ее главной особенностью, обеспечивающей, как и в случае ООН, дееспособность, должно быть общее осознание реальности взаимного уничтожения, принуждающее сильнейших к поиску компромисса с относительно более слабыми и даже признание за ними права «вето» по стратегическим и наиболее болезненным вопросам.
Промедление с обузданием роста влияния наднациональных монополий (включая США как ключевую и наиболее мощную из монополий такого плана, при всей уникальности этого сплава ТНК с национальным государством) может, как представляется, воспроизвести уже в ближайшем десятилетии в высшей степени трагическую ситуацию рубежа 20-х и 30-х годов нашего века.
В то время господство частных монополий в экономиках наиболее развитых тогда стран (включая, с некоторыми оговорками, и тогдашний Советский Союз) привело к их загниванию и охватившей мир Великой депрессии. В ходе борьбы с последней на национальных уровнях были сформированы механизмы государственного контроля за монополиями, но в полной мере преодолена она была лишь в ходе непосредственной подготовки ко Второй Мировой войне.
Вероятно, столь шокирующая и ужасающая современного наблюдателя «воля к катастрофе», проявленная ведущими странами мира в 30-х годах, в значительной степени объясняется подсознательным стремлением национальных экономических организмов к широкомасштабному военному столкновению как к радикальному и пугающему, но единственному средству, способному преодолеть депрессию и обеспечить долгосрочное оздоровление мировой экономической конъюнктуры.
Рассматривая же события, приведшие к началу Великой Депрессии в США, уже тогда бывшей наиболее развитой страной мира, с точки зрения решения вопроса о власти, нельзя не обратить внимания на весьма существенные изъяны чисто экономического подхода. Так, непосредственной причиной обрушения США (а с ними и всего мира) в Великую депрессию принято считать одну-единственную, хотя и весьма существенную ошибку, допущенную американским государством. Эта ошибка заключалась в том, что в поистине критический момент, когда с экономической точки зрения надо было радикально смягчать финансовую политику, она, наоборот, была кардинально ужесточена, что привело к биржевому краху и подлинной хозяйственной катастрофе.
Однако нельзя и впредь продолжать закрывать глаза на то, что указанные действия руководства США, с экономической точки зрения представлявшие собой грубый и непростительный просчет, с политической точки зрения были практически единственным выходом из стихийно сложившегося к тому времени положения. Ведь в те дни перед Америкой стоял не вопрос об экономическом благополучии, второстепенный для любого практического политика, но главный и, строго говоря, единственный для всякого государства вопрос о власти.
В дни угрожающего ухудшения экономической конъюнктуры решалось, кто будет править страной. Вариантов было только два: либо государство - в условиях сколь угодно потрясенной и несовершенной демократии и в целом все же в интересах общества, либо ничтожная кучка частных монополий («олигархия» - в терминах современной российской политики и журналистики) - в своих собственных интересах, заведомо не соответствующих общественным.
И ради восстановления своего господства, частично утраченного после бурного расцвета в 20-е годы частных монополий и спекулятивного капитала, американское государство без раздумий и колебаний, с безоглядной и чудовищной, поистине чубайсовской решимостью ввергло свою страну в беспрецедентные в истории человечества бедствия, уничтожившие почти половину национальной экономики и оставившие свой шрам в душе каждого пережившего катастрофу американца.
Подчеркну два важных для понимания сегодняшней ситуации аспекта этих событий почти 70-летней давности.
Прежде всего, это чудовищное решение было исторически оправданным, так как частные монополии по вполне объективным причинам не могли выполнять необходимые функции государства, а их господство грозило обществу еще большими бедами, хотя и несколько позже (что хорошо видно на примере России 1995-98 и последующих годов).
Кроме того, указанное решение, скорее всего, принималось стихийно, на уровне коллективного сознания (или даже «коллективного бессознательного») государства и общества. Не существует никаких свидетельств тому, что политический аспект решения сознавался какими-либо отдельными, пусть даже самыми высокопоставленными, участниками его принятия, - хотя понятно, что люди, отдававшие себе отчет в политическом аспекте описываемых событий, никогда и никому не захотели бы признаться в этом.
Вероятно, что в случае дальнейшего промедления с сознательными действиями через подобное стихийное и не осознаваемое отдельными современниками решение некоего подобного вопроса о власти придется пройти в ближайшем (учитывая ускоряющийся ход прогресса) будущем и современному человечеству - на уровне уже мировой экономики и мировой политики. Вероятно, оно будет не менее трагичным и трудным для развитых экономик, чем для промышленных и финансовых центров США конца 20-х годов (что косвенно подтверждает наш прогноз о возможности общего замедления технологического развития человечества), и не менее разрушительным для менее развитых стран, чем для американских сельскохозяйственных захолустий того же времени.
Вероятно также, что «экономическая ООН», о которой говорилось выше, возникнет (если возникнет) в конце концов именно как механизм контроля за наднациональными корпорациями и особенно - за глобальными финансовыми группами, то есть в конечном счете - как действующий механизм непосредственно мировой власти, чем-то напоминающий раннюю администрацию Франклина Рузвельта.
Что же до внешнего по отношению к мировой экономической системе событию, которое выведет ее из неминуемой в этом случае Величайшей посткризисной депрессии, - что же до этого события, которое так же не оставит места для промедления и компромисса и столь же мобилизует человечество, как и Вторая Мировая война, - то предвидеть его с хоть сколько-нибудь удовлетворительной степенью точности нам пока не дано.
Попытки скоропалительно «назначать» на «должность» глобального катаклизма каждую переживаемую нами трагедию - то 11 сентября 2001 года, то войну в Афганистане, то агрессию США в Ираке - представляются не оправданными. Глобальный кризис еще не созрел, он еще только разворачивается, и мы, находясь в его начале, в принципе не имеем возможности предвидеть пути и тем более конкретные механизмы его разрешения.
Сегодня можно лишь предполагать, что, как и 70 лет назад, гроза с наибольшей вероятностью придет из наиболее развитой технологически страны мира - Соединенных Штатов. Возможно, она, как это было показано выше, окажется связана с развернувшейся после весны 2000 года корректировкой их фондового рынка после некоего подобия эры prosperity конца 20-х годов ХХ века.
Точные прогнозы все еще неуместны.
Нам остается лишь надеяться, что лидеры человечества (к которым больше уже не относится наша страна), как и 70 лет назад, увидят надвигающийся кризис первыми и сообщат о нем остальным устами своих стратегов и городских сумасшедших.

Принципиально важно, что этот кризис, каким бы болезненным он ни был, и в целом описанное выше развитие событий позволит лишь ослабить остроту проблемы глобального монополизма, но отнюдь не решить ее окончательно. Ведь склонность производства к монополизации и, затем, к загниванию является проблемой всего развития человечества.
Вспомним: монополизация на национальном уровне была одной из причин не только Великой депрессии рубежа 20-х и 30-х годов, но и жесточайшего структурного кризиса рубежа 70-х и 80-х годов ХХ века. Национальные правительства в принципе не смогли ограничить национальные монополии при помощи непосредственного воздействия на них. Вероятно, это общее правило: в долгосрочном плане государство в принципе не может эффективно регулировать монополии, действующие на соответствующем его возможностям национальном уровне.
И подлинное историческое величие Рейгана и Тэтчер заключалось не в сногсшибательном и неожиданном для них самих успехе объявленного ими «крестовом походе против коммунизма», но в том, что они первыми нашли выход из «ловушки монополизма». Они ограничили национальные монополии за счет международной конкуренции, открыв ей национальные экономики, как бы «открыв форточку» в мир.
Тем самым они не только дали миру сильнейший импульс к принудительной интеграции и глобализации, но и качественно ускорили развитие своих собственных стран, «уведя их в отрыв» от человечества в целом и превратив их из просто развитых в качественно отличающиеся от остальных «наиболее развитые» страны.
Однако к настоящему времени, как было показано выше, вновь сложилась жесткая система монополий - уже не национальных, но транснациональных - которые снова начинают загнивать (современная мировая финансовая нестабильность может быть расценена как признак именно такого загнивания).
При этом источников внешней конкуренции нет. Более того: если на национальном уровне государства не могли контролировать монополии, находящиеся с ним «на одном уровне», то сейчас уровень монополий выше уровня государств - они носят наднациональный характер. Поэтому создание необходимых международных систем регулирования, о котором говорилось в данном параграфе, не решило бы проблему окончательно, ибо, подобно событиям рубежа 20-х и 30-х годов, подняло бы регулирующие механизмы лишь «на уровень» самих монополий. История ХХ века показывает, что это достаточно лишь в среднесрочном, но не в долгосрочном плане.
Недостаточность такого регулирования для национального развития в окончательной форме проявилась через 50 лет после начала Великой депрессии. Учитывая колоссальное ускорение темпов как технологического, так и общественного прогресса, можно быть уверенными в том, что аналогичная недостаточность подобного регулирования для глобального развития проявится в на порядок более сжатые сроки.
Возможно даже, что кризисы национального и глобального регулирования глобальных монополий совпадут во времени или по крайней мере перейдут один в другой: кризис, сначала охватив системы национального регулирования, прямо по мере формирования наднациональных регулирующих систем распространится и на них.
Представляется, что единственно возможным ограничением глобальных монополий в условиях невозможности дальнейшего расширения масштабов регулирования могут стать метатехнологии, которые уже приобретают характер жестких объективных рамок развития (возможно, ограничивающих даже тех, кто создает их). В этом случае совокупность господствующих технологий - «вторая природа» - станет для человечества, как было показано в конце первого параграфа второй главы, столь же жестким ограничителем и стимулом, с точки зрения организации развития частично заменяющим рынок (с его мотором развития - конкуренции), каким была для первобытного человечества «первая природа».
Однако конкретные формы развития и самоорганизации человечества в рамках этой совокупности господствующих технологий в настоящее время не только не понятны, но и в принципе не поддаются прогнозированию.
Представляется, впрочем, что их можно предугадать, анализируя различные пути, которыми развитые страны пытаются выйти из сегодняшнего структурного кризиса или по крайней мере смягчить его негативные последствия.

Таким образом, стихийное развитие технологий, приводя (как было показано в параграфе …) к глобальной монополизации, само тормозит себя, создавая неразрешимые при помощи стихийного саморазвития проблемы и, следовательно, объективную потребность в осознанном вмешательстве человечества в процессы собственного развития. Развитие технологий достигло уровня, создающего категорическую необходимость распространения сферы действия общественных систем саморегулирования (какими в настоящее время являются национальные государства) с национального на наднациональный уровень.
Уже сегодня мы видим в действии как минимум четыре модели такого расширения сферы национального регулирования - по числу моделей осуществляемых в наше время цивилизационных экспансий:
американский, основанный на навязывании своих интересов при помощи энергичного применения информационной, военной и финансовой силы;
европейский, заключающийся в объединении, балансировании и гармонизации разнородных интересов на основе единой системы разумных гуманистичсеких принципов с выносом управляющих систем на беспристрастный, наднациональный уровень;
китайский, опирающийся на этническую экспансию с последующим установлением государственного контроля за общинами, в целом самостоятельно добившимися влияния в иных обществах;
арабский, предполагающий религиозное управление при ощутимом государственном влиянии на наиболее активные и потому доминирующие религиозные организации.
Естественно, даже сколь угодно постепенный перенос управляющих центров с национального на наднациональные уровни принципиально изменит содержание таких казавшихся незыблемыми понятий, как суверенитет, государство и Родина.
Естественно, это в корне изменит - и уже меняет - всю модель взаимодействия национального государства с региональными и общемировыми международными организациями.
Естественно, все эти процессы будут чрезвычайно (и еще боле, чем сейчас) болезненными, сопровождающимися ломкой сознания и разнообразными кризисами.
Однако для человечества самого по себе, в нашем традиционном его понимании проблемы его собственного развития уже сегодня становятся слишком тяжелыми. Национальные государства сталкиваются с тем, что «среду их обитания» стихийно образуют наднациональные структуры (в том числе наднациональные структуры, владеющие метатехнологиями и технологиями формирования сознания), которые, таким образом, во многом предопределяют их действия и в силу эгоистичных побуждений невольно подталкивают человечество к серьезным катаклизмам и резкому замедлению развития.
Чтобы не допустить описанного выше катастрофического исхода событий, необходимо международное экономическое регулирование: своего рода «экономическая ООН», отличающаяся от действующей политической качественно меньшим уровнем бюрократизации, так как финансовые и тем более информационные процессы отличаются качественно более высокой скоростью и, соответственно, требуют для своего регулирования качественно большего быстродействия и вообще эффективности, чем политические.
Существующие интеллектуальные и консультационные «площадки» глобальных финансовых групп, несмотря на доминирование в них влияния США, также с легкостью могут стать зародышем подобной организации. Ее главной особенностью, обеспечивающей, как и в случае ООН, дееспособность, должно быть общее осознание реальности взаимного уничтожения, принуждающее сильнейших к поиску компромисса с относительно более слабыми и даже признание за ними права «вето» по стратегическим и наиболее болезненным вопросам.
Промедление с обузданием роста влияния наднациональных монополий (включая США как ключевую и наиболее мощную из монополий такого плана, при всей уникальности этого сплава ТНК с национальным государством) может, как представляется, воспроизвести уже в ближайшем десятилетии в высшей степени трагическую ситуацию рубежа 20-х и 30-х годов нашего века.
В то время господство частных монополий в экономиках наиболее развитых тогда стран (включая, с некоторыми оговорками, и тогдашний Советский Союз) привело к их загниванию и охватившей мир Великой депрессии. В ходе борьбы с последней на национальных уровнях были сформированы механизмы государственного контроля за монополиями, но в полной мере преодолена она была лишь в ходе непосредственной подготовки ко Второй Мировой войне.
Вероятно, столь шокирующая и ужасающая современного наблюдателя «воля к катастрофе», проявленная ведущими странами мира в 30-х годах, в значительной степени объясняется подсознательным стремлением национальных экономических организмов к широкомасштабному военному столкновению как к радикальному и пугающему, но единственному средству, способному преодолеть депрессию и обеспечить долгосрочное оздоровление мировой экономической конъюнктуры.
Рассматривая же события, приведшие к началу Великой Депрессии в США, уже тогда бывшей наиболее развитой страной мира, с точки зрения решения вопроса о власти, нельзя не обратить внимания на весьма существенные изъяны чисто экономического подхода. Так, непосредственной причиной обрушения США (а с ними и всего мира) в Великую депрессию принято считать одну-единственную, хотя и весьма существенную ошибку, допущенную американским государством. Эта ошибка заключалась в том, что в поистине критический момент, когда с экономической точки зрения надо было радикально смягчать финансовую политику, она, наоборот, была кардинально ужесточена, что привело к биржевому краху и подлинной хозяйственной катастрофе.
Однако нельзя и впредь продолжать закрывать глаза на то, что указанные действия руководства США, с экономической точки зрения представлявшие собой грубый и непростительный просчет, с политической точки зрения были практически единственным выходом из стихийно сложившегося к тому времени положения. Ведь в те дни перед Америкой стоял не вопрос об экономическом благополучии, второстепенный для любого практического политика, но главный и, строго говоря, единственный для всякого государства вопрос о власти.
В дни угрожающего ухудшения экономической конъюнктуры решалось, кто будет править страной. Вариантов было только два: либо государство - в условиях сколь угодно потрясенной и несовершенной демократии и в целом все же в интересах общества, либо ничтожная кучка частных монополий («олигархия» - в терминах современной российской политики и журналистики) - в своих собственных интересах, заведомо не соответствующих общественным.
И ради восстановления своего господства, частично утраченного после бурного расцвета в 20-е годы частных монополий и спекулятивного капитала, американское государство без раздумий и колебаний, с безоглядной и чудовищной, поистине чубайсовской решимостью ввергло свою страну в беспрецедентные в истории человечества бедствия, уничтожившие почти половину национальной экономики и оставившие свой шрам в душе каждого пережившего катастрофу американца.
Подчеркну два важных для понимания сегодняшней ситуации аспекта этих событий почти 70-летней давности.
Прежде всего, это чудовищное решение было исторически оправданным, так как частные монополии по вполне объективным причинам не могли выполнять необходимые функции государства, а их господство грозило обществу еще большими бедами, хотя и несколько позже (что хорошо видно на примере России 1995-98 и последующих годов).
Кроме того, указанное решение, скорее всего, принималось стихийно, на уровне коллективного сознания (или даже «коллективного бессознательного») государства и общества. Не существует никаких свидетельств тому, что политический аспект решения сознавался какими-либо отдельными, пусть даже самыми высокопоставленными, участниками его принятия, - хотя понятно, что люди, отдававшие себе отчет в политическом аспекте описываемых событий, никогда и никому не захотели бы признаться в этом.
Вероятно, что в случае дальнейшего промедления с сознательными действиями через подобное стихийное и не осознаваемое отдельными современниками решение некоего подобного вопроса о власти придется пройти в ближайшем (учитывая ускоряющийся ход прогресса) будущем и современному человечеству - на уровне уже мировой экономики и мировой политики. Вероятно, оно будет не менее трагичным и трудным для развитых экономик, чем для промышленных и финансовых центров США конца 20-х годов (что косвенно подтверждает наш прогноз о возможности общего замедления технологического развития человечества), и не менее разрушительным для менее развитых стран, чем для американских сельскохозяйственных захолустий того же времени.
Вероятно также, что «экономическая ООН», о которой говорилось выше, возникнет (если возникнет) в конце концов именно как механизм контроля за наднациональными корпорациями и особенно - за глобальными финансовыми группами, то есть в конечном счете - как действующий механизм непосредственно мировой власти, чем-то напоминающий раннюю администрацию Франклина Рузвельта.
Что же до внешнего по отношению к мировой экономической системе событию, которое выведет ее из неминуемой в этом случае Величайшей посткризисной депрессии, - что же до этого события, которое так же не оставит места для промедления и компромисса и столь же мобилизует человечество, как и Вторая Мировая война, - то предвидеть его с хоть сколько-нибудь удовлетворительной степенью точности нам пока не дано.
Попытки скоропалительно «назначать» на «должность» глобального катаклизма каждую переживаемую нами трагедию - то 11 сентября 2001 года, то войну в Афганистане, то агрессию США в Ираке - представляются не оправданными. Глобальный кризис еще не созрел, он еще только разворачивается, и мы, находясь в его начале, в принципе не имеем возможности предвидеть пути и тем более конкретные механизмы его разрешения.
Сегодня можно лишь предполагать, что, как и 70 лет назад, гроза с наибольшей вероятностью придет из наиболее развитой технологически страны мира - Соединенных Штатов. Возможно, она, как это было показано выше, окажется связана с развернувшейся после весны 2000 года корректировкой их фондового рынка после некоего подобия эры prosperity конца 20-х годов ХХ века.
Точные прогнозы все еще неуместны.
Нам остается лишь надеяться, что лидеры человечества (к которым больше уже не относится наша страна), как и 70 лет назад, увидят надвигающийся кризис первыми и сообщат о нем остальным устами своих стратегов и городских сумасшедших.

Принципиально важно, что этот кризис, каким бы болезненным он ни был, и в целом описанное выше развитие событий позволит лишь ослабить остроту проблемы глобального монополизма, но отнюдь не решить ее окончательно. Ведь склонность производства к монополизации и, затем, к загниванию является проблемой всего развития человечества.
Вспомним: монополизация на национальном уровне была одной из причин не только Великой депрессии рубежа 20-х и 30-х годов, но и жесточайшего структурного кризиса рубежа 70-х и 80-х годов ХХ века. Национальные правительства в принципе не смогли ограничить национальные монополии при помощи непосредственного воздействия на них. Вероятно, это общее правило: в долгосрочном плане государство в принципе не может эффективно регулировать монополии, действующие на соответствующем его возможностям национальном уровне.
И подлинное историческое величие Рейгана и Тэтчер заключалось не в сногсшибательном и неожиданном для них самих успехе объявленного ими «крестовом походе против коммунизма», но в том, что они первыми нашли выход из «ловушки монополизма». Они ограничили национальные монополии за счет международной конкуренции, открыв ей национальные экономики, как бы «открыв форточку» в мир.
Тем самым они не только дали миру сильнейший импульс к принудительной интеграции и глобализации, но и качественно ускорили развитие своих собственных стран, «уведя их в отрыв» от человечества в целом и превратив их из просто развитых в качественно отличающиеся от остальных «наиболее развитые» страны.
Однако к настоящему времени, как было показано выше, вновь сложилась жесткая система монополий - уже не национальных, но транснациональных - которые снова начинают загнивать (современная мировая финансовая нестабильность может быть расценена как признак именно такого загнивания).
При этом источников внешней конкуренции нет. Более того: если на национальном уровне государства не могли контролировать монополии, находящиеся с ним «на одном уровне», то сейчас уровень монополий выше уровня государств - они носят наднациональный характер. Поэтому создание необходимых международных систем регулирования, о котором говорилось в данном параграфе, не решило бы проблему окончательно, ибо, подобно событиям рубежа 20-х и 30-х годов, подняло бы регулирующие механизмы лишь «на уровень» самих монополий. История ХХ века показывает, что это достаточно лишь в среднесрочном, но не в долгосрочном плане.
Недостаточность такого регулирования для национального развития в окончательной форме проявилась через 50 лет после начала Великой депрессии. Учитывая колоссальное ускорение темпов как технологического, так и общественного прогресса, можно быть уверенными в том, что аналогичная недостаточность подобного регулирования для глобального развития проявится в на порядок более сжатые сроки.
Возможно даже, что кризисы национального и глобального регулирования глобальных монополий совпадут во времени или по крайней мере перейдут один в другой: кризис, сначала охватив системы национального регулирования, прямо по мере формирования наднациональных регулирующих систем распространится и на них.
Представляется, что единственно возможным ограничением глобальных монополий в условиях невозможности дальнейшего расширения масштабов регулирования могут стать метатехнологии, которые уже приобретают характер жестких объективных рамок развития (возможно, ограничивающих даже тех, кто создает их). В этом случае совокупность господствующих технологий - «вторая природа» - станет для человечества, как было показано в конце первого параграфа второй главы, столь же жестким ограничителем и стимулом, с точки зрения организации развития частично заменяющим рынок (с его мотором развития - конкуренции), каким была для первобытного человечества «первая природа».
Однако конкретные формы развития и самоорганизации человечества в рамках этой совокупности господствующих технологий в настоящее время не только не понятны, но и в принципе не поддаются прогнозированию.
Представляется, впрочем, что их можно предугадать, анализируя различные пути, которыми развитые страны пытаются выйти из сегодняшнего структурного кризиса или по крайней мере смягчить его негативные последствия.