• Как правильно управлять финансами своего бизнеса, если вы не специалист в области финансового анализа - Финансовый анализ

    Финансовый менеджмент - финансовые отношения между суъектами, управление финасами на разных уровнях, управление портфелем ценных бумаг, приемы управления движением финансовых ресурсов - вот далеко не полный перечень предмета "Финансовый менеджмент"

    Поговорим о том, что же такое коучинг? Одни считают, что это буржуйский брэнд, другие что прорыв с современном бизнессе. Коучинг - это свод правил для удачного ведения бизнесса, а также умение правильно распоряжаться этими правилами

ЛОГИКА ИСТОРИИ СССР

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 
17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 

Попытка политэкономического анализа

В последние годы наука обогатилась многими работами, посвящёнными советскому периоду отечественной истории. Опубликовано большое количество ранее недоступных для изучения архивных документов, заставивших во многом пересмотреть устоявшиеся представления. Кажется, не осталось больше ни секретных материалов, ни запретных тем.

Однако, несмотря на обилие новых фактов, история СССР до сих пор не объяснена, а следовательно, и не понята должным образом. Фундаментальные факторы, определявшие весь ход советской истории, её логику, остаются нераскрытыми.

До недавних пор считалось, что общество развивается по восходящей, от менее прогрессивной общественно-экономической формации к более прогрессивной, и это обстоятельство всецело определяет логику истории нашей страны. События последних 10-15 лет заставили усомниться в столь однозначно прямолинейной интерпретации исторического процесса. У многих отказ от прежних идеологических и методологических представлений вылился в волну критического и, более того, огульно-отрицательного отношения ко всему советскому. Однако совершенно очевидно, что радикальный разрыв с прошлым не способствовал постижению истории СССР как логически взаимосвязанного и закономерного процесса. Невозможно постичь истину, просто поменяв прежние оценки на противоположные.

Вместе с тем в необъяснённом, а следовательно, и непредсказуемом мире как отдельный человек, так и общество в целом не могут не ощущать психологический дискомфорт. Поэтому сохраняющаяся необъяснённость советского периода нашей истории, кажущаяся иррациональность отдельных её событий и этапов из чисто научного факта превратились в общественно-политическую проблему. Настоящей статьёй преследуется цель приблизиться к пониманию объективной логики истории Советского Союза, подразумевая под этим не простое комментирование событий, а выявление фундаментальных причин, их породивших.

Методология анализа истории

Для выявления логики истории необходим ключ, который среди всего многообразия фактов и действующих лиц позволит установить причинно-следственные связи.

Бурные процессы последних лет в методологическом плане привели по крайней мере к одному положительному результату. Окончательно доказана безальтернативность методологии исторического материализма для выявления скрытых движущих сил исторического процесса. Следует напомнить в этой связи тот факт, что западное научное сообщество, не отягощённое идеологическими установками властей и мелочным догматизмом, не смогло, между тем, за десятилетия существования СССР выявить логику его истории и истинную социально-экономическую природу советского строя. Совершенно очевидно, что невозможно добиться весомого результата в объяснении истории СССР, делая главный упор на личные качества или волюнтаристские (якобы) действия его вождей, «тоталитарную природу» большевизма или особенности национального характера. Представляется, что ключевую роль в отечественной истории играли все-таки экономические факторы, тесно связанные с господствующей в обществе идеологией.

Сущность метода исторического материализма в наиболее краткой форме сформулировал Ф. Энгельс, по мнению которого «в историческом процессе определяющим моментом в конечном счёте является производство»1. Действительно, способ производства как основополагающий экономический фактор не может не отражаться на всех общественных процессах. Вместе с тем к анализу этого влияния следует подходить диалектически. Энгельс, выделив слова «в конечном счёте», хотел этим подчеркнуть, что экономика не является единственной движущей силой общественного прогресса. На развитие страны оказывают влияние множество других факторов — геогра­фиче­ская среда, исторически сложившийся тип государства, культурные традиции, религия, социально-психологические черты нации и т. д. Не следует забывать, что историю творят люди, и она несёт отпечаток их характеров, озарений и заблуждений, мужества и трусости, верности и предательства. Советский Союз находился в эпицентре главных бурь ХХ века, поэтому на жизнь страны влияли происходящие в мире процессы и политика других держав. Только рассматривая все эти факторы в совокупности, можно получить представление о подлинных причинах событий и движущих силах исторического процесса. Однако, не рискуя ошибиться, можно со всей категоричностью утверждать, что именно особенности существовавшего в СССР способа производства, его достоинства и недостатки, заложенные в нём противоречия обусловили основные черты советского социализма и явились главным фактором, определившим вектор развития советского общества и ход истории СССР.

Попытки объяснить логику истории СССР патологической ненавистью коммунистов к свободе и демократии, властолюбием Сталина или некой «особостью» нашего цивилизационного развития вызывают ассоциацию с муравьём, который сидит на голове слона и полагает, что смена окружающей панорамы определяется направлением ветра, влиянием Луны или даже его собственными желаниями. Только истмат позволяет разглядеть слона, то есть, за перипетиями политической борьбы, столкновением личных амбиций и торжеством кажущейся случайности, которые зачастую заслоняют всю видимую перспективу, обнаружить фундаментальную движущую силу происходящих в обществе процессов, заключающуюся в противоречиях и особенностях существующего способа производства.

Другое дело, что недопустимо абсолютизировать(!) любую методологию, в том числе, и исторический материализм. Истмат применим отнюдь не к любому явлению общественной жизни. Сфера его действия ограничена самыми глубинными, фундаментальными процессами, охватывающими большие массы людей на протяжении длительных исторических периодов.

Вульгарный коммунизм

Всё это заставляет нас для достижения поставленной цели ¾ выявления логики истории СССР ¾ самое серьезное внимание уделить существовавшему «советскому» способу производства. Подробный его анализ изложен в других публикациях2,3. Здесь уместно ограничиться лишь краткими тезисами.

Основные черты существовавшего в СССР способа производства были предопределены в далёком 1875 году, когда Маркс на нескольких страницах своей работы «Критика Готской программы» дал описание основных признаков социализма. Он сделал это, изменив собственному правилу избегать практических рекомендаций, не вытекающих непосредственно из анализа современного ему общества. Между тем капитализм XIX века мог предоставить основоположникам марксизма слишком мало информации о конкретных чертах будущего общества. Они не располагали известными теперь нам сведениями об эволюции капитализма в последние 100-130 лет и, главное, о характере проявленной им в этот период тенденции развития.

Во второй половине XIX в. стал заметен процесс расширения сферы государственной собственности в капиталистической экономике. Основоположники марксизма с научной тщательностью зафиксировали и проанализировали это явление. Однако они, как представляется, допустили его абсолютизацию, рассматривая национализацию предприятий как признак скорого переворота в способе производства. Это дало им основание заявить, что, «заставляя всё более и более превращать в государственную собственность крупные обобществлённые средства производства, капиталистический способ производства сам указывает путь этого переворота. Пролетариат берёт государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность»4. С тех пор, основываясь на этих ясных указаниях, все сторонники учения Маркса (и даже подавляющее большинство его противников) под обобществлением собственности понимали её перевод исключительно в общенародную (до отмирания государства ¾ государственную) форму.

Тенденция огосударствления средств производства в пределе ведет к естественному вырождению товарного производства и рыночной формы хозяйствования. Следуя этой логике, Маркс и Энгельс противопоставили частнокапиталистической собственности, наёмному характеру труда и рынку другой, альтернативный, полностью отрицающий старые формы способ производства ¾ коммунистический, основанный на общенародной собственности, нетоварном, безденежном, плановом и централизованном производстве.

Кроме анализа эволюции капиталистического способа производства на формирование марксистских представлений о посткапиталистическом обществе оказал влияние вполне нормальный и естественный для молодой теории революционный романтизм. Основоположники марксизма полагали, что капитализм уже дряхл и гибель его близка. Бурные социальные конфликты середины и второй половины XIX в., казалось, предвещали скорую мировую пролетарскую революцию. Ликвидация свойственных буржуазному способу производства противоречий и экономических кризисов должна была, по мысли основоположников, обеспечить гигантский скачок в темпах роста общественных производительных сил и после относительно непродолжительного переходного периода позволить осуществить на практике подлинно коммунистические принципы функционирования экономики и общества. (Отголоски подобных настроений можно встретить в предоктябрьских работах В.И. Ленина, в тех надеждах, которые большевики после победы в гражданской войне связывали с переходом от парового двигателя к электрическому источнику энергии, и, последний раз, ¾ в программе КПСС, принятой на XXII съезде в 1961 г.). Коммунизм рассматривался в качестве ближайшей цели человечества.

Столь оптимистический взгляд на будущее развитие общества не мог побудить Маркса и Энгельса уделить переходному этапу между капитализмом и коммунизмом, позже получившему название «социализм», то внимание, которое он действительно заслуживает. В результате социализму было отказано в праве считаться особой общественно-экономической формацией, равной по статусу капитализму и коммунизму. Основоположники марксизма представили социализм как неполный коммунизм, его первую, низшую фазу и наделили социалистический способ производства почти всеми атрибутами коммунистического, включая главный и определяющий — общенародную форму собственности на средства производства. Единственное существенное различие заключалось, как известно, в способе распределения.

Однако противоречивый опыт ХХ века в итоге все-таки доказал неправомерность сведения процесса обобществления средств производства исключительно к их огосударствлению. Более того, в последние десятилетия постепенно набирает силу другая тенденция, почти незаметная в XIX в. ¾ коллективизация собственности. Она проявляется в виде «диффузии» капиталистической собственности (наделения рядовых работников акциями их предприятий), всё более широкого распространения системы «соучастия» (практики вовлечения работников в управление и совладение компаниями), появления и успешного функционирования предприятий, находящихся в полной собственности трудовых коллективов, наконец, в устойчивом развитии кооперативного движения. Характерно, что инициаторами введения, например, системы «соучастия» или внутреннего антрепренёрства (частичного делегирования права собственности автономным подразделениям внутри частных фирм с целью увеличения их заинтересованности в создании новой наукоемкой продукции) в большинстве случаев выступают не трудящиеся, а сами капиталисты. При этом они руководствуются, конечно, не идеалами социальной справедливости, а интересами развития производства, которое на современном этапе невозможно без изменения психологии работника, формирования качественно иной, более действенной системы его трудовой мотивации. Этот факт является лучшим доказательством того, что указанные процессы лежат в русле главной тенденции, определяющей развитие общественных производительных сил. Точно так же в прежние времена, повинуясь неумолимому давлению законов экономики, римские рабовладельцы отпускали на волю своих рабов, а позже феодальные монархии были вынуждены допускать развитие буржуазных производственных отношений, готовя тем самым себе гибель.

Эта современная тенденция развития капитализма даёт все основания для выдвижения гипотезы, в соответствии с которой грядущий социалистический (посткапиталистический) способ производства будет основан на преобладании различных форм коллективной собственности на средства производства при рыночной организации экономической жизни общества. Заметное место в социалистической экономике должны занимать государственная, а также частная собственность ¾ в тех сферах, где она ещё не исчерпала свой позитивный организационный потенциал.

Синтетическая концепция стоимости добавила аргументов в пользу этой гипотезы, но одновременно обнаружила «подводные камни» на пути практического осуществления заложенной в ней идеи коллективизации средств производства. Поэтому выдвинутый тезис следует рассматривать именно как гипотезу и избегать при этом чрезмерной категоричности утверждений.

В этой связи базирование советской общественно-экономической системы на тотальном господстве общенародной формы собственности и плановой централизованной экономике следует рассматривать как вульгаризацию идеи и теории коммунизма, попытку «перескочить через ступеньку» общественного развития ¾ социализм, то есть стремление воплотить принципы коммунизма на недостаточной для этого материально-технической и социальной базе. Следуя этой логике, существовавший в Советском Союзе способ производства должен быть квалифицирован как вульгарно-комму­нистический, для которого характерна неадекватность производственных отношений уровню развития и характеру производительных сил. Тезис о неадекватности существовавшего в СССР способа производства экономическим реалиям может рассматриваться в качестве того самого ключа, с помощью которого возможно найти решение поставленной задачи ¾ выявления объективной логики истории СССР.

Ниже события и этапы истории нашей страны рассматриваются через призму приведённого выше политэкономического анализа.

Реформа 1861 г.

Исходный пункт всех русских революций ¾ реформа 1861 г. Ликвидация архаических форм внеэкономического принуждения к труду сняла основные преграды перед буржуазными преобразованиями и в итоге привела к утверждению нового, капиталистического способа производства. Поэтому по своему содержанию и последствиям реформа 1861 г., открывшая дорогу развитию капитализма в России, должна быть признана буржуазной революцией, аналогичной тем, которые имели место в ряде европейских стран в 1848-49 гг.

Революции бывают не только социальные, но и политические, технологические, культурные и т. д. Сущность социальной революции заключается в смене способа производства. В этом состоит её общественное предназначение.

Побудительной причиной социальной революции является развитие общественных производительных сил ― это тот самый «крот истории, который роет» (по Марксу). По мере их развития внутри старого способа производства возникают новые производственные отношения, формируются новые классы со своими интересами. Постепенно, незаметно меняется психология(!) людей.

Старые порядки начинают тормозить развитие общества. Новым производительным силам становится тесно в старых оковах. Обострение «основного противоречия» существующего способа производства внешне, на поверхности общественной жизни проявляется в том, что всё больше людей начинают осознавать «антигуманность» и эксплуататорскую сущность существующих порядков. (Кавычки поставлены потому, что то или иное представление о гуманности исторически обусловлено). Подготовительный этап революции заканчивается, когда необходимость перемен становится очевидной для всех.

Иногда, как это было в России после 1861 г., назревшие преобразования под давлением обстоятельств вынуждена проводить старая элита. Если господствующий класс оказывается неспособным к переменам, его сметают. Штурм Бастилии, взятие Зимнего дворца, строительство баррикад и т. п. означает начало политического этапа революции ― перехода власти к новому классу. В обоих случаях сущность социальной революции проявляется только на следующем этапе ― во время длительного периода революционных реформ. Происходит окончательное торжество новых производственных отношений, вместе с ними утверждается новый способ производства. Меняется классовая структура общества. В итоге, по прошествии времени, формируется новая психология людей, отражающая перемены в способе производства. Только после этого можно говорить о завершении социальной революции, и только произошедшие в сознании людей перемены могут служить свидетельством успеха или неуспеха революции.

Предыдущие три абзаца достаточно точно описывают то, что происходило в России до отмены крепостного права и сразу после неё. До 1861 г. в России господствовали феодальные производственные отношения, к концу XIX в. окончательно утвердился капитализм. Таким образом, в этом временнóм интервале произошла смена способа производства. Если это так, то имела место социальная (буржуазная) революция, что бы кто ни думал по этому поводу.

Сходство проявляется и в том, что это была типичная «революция сверху», при которой назревшие реформы проводятся в жизнь старым господствующим классом. Причём он вынуждается к отказу от части своих экономических и политических привилегий не столько накалом политической борьбы (в Европе острая политическая фаза завершилась поражением революционных сил, а у нас до этого вообще дело не дошло), сколько неумолимой логикой развития общественного производства. Однако «революциям сверху» присуща специфическая особенность, заключающаяся в том, что преобразования, осуществляемые руками старой элиты помимо её воли и вопреки её традиционным экономическим интересам, неизбежно носят ограниченный, половинчатый и незавершённый характер.

Как следствие, к началу ХХ в. в царской России образовался целый клубок взрывоопасных проблем ¾ социальных, политических, национальных, религиозных. В качестве наследия феодализма сохранялись сословные пережитки и архаичная, неэффективная политическая система. Буржуазия требовала права непосредственно влиять на государственную политику. Варварский характер «старого» капитализма, капитализма XIX в., основанного на практически ничем не ограниченной эксплуатации (сверхэксплуатации), вступил в противоречие с увеличивающейся сложностью труда и ростом квалификации рабочей силы. На практике это противоречие проявлялось в крайнем обострении классовой борьбы. Однако центральным вопросом всего экономического и общественно-политического развития России оставался всё-таки крестьянский вопрос. Поэтому, хотя все русские революции начинались в городах, именно проблема завершения буржуазных преобразований аграрного сектора в конечном счёте определяла ход и результат революции. Только включение в борьбу крестьянства ¾ основной части населения страны ¾ придавало революционному движению размах, глубину и подлинно народный характер.

Гражданская война

Ретивые ниспровергатели всего советского в стремлении принизить значение Великой Октябрьской социалистической революции именуют ее Октябрьским переворотом. Однако уже в ночь с 26 на 27 октября 1917 г., с принятием «Декрета о земле», кардинальным образом изменившим аграрные отношения в стране, переворот стал революцией.

В качестве неотъемлемой части «Декрета о земле» в него вошёл общекрестьянский наказ о земле. Он был составлен эсерами на основании 242 местных наказов, принятых на прошедших по всей стране сельских сходах. В.И. Ленин неоднократно признавал, что первоначальными своими успехами, в том числе «триумфальным шествием» по стране, Советская власть была обязана тому, что большевики сознательно отступили от своего идеала ¾ общественной обработки земли в крупных хозяйствах и способствовали принятию «Декрета о земле» в «эсеровской», а фактически в народной, крестьянской редакции, закреплявшей преимущественно индивидуальный способ хозяйствования в деревне.

Сельское хозяйство в начале ХХ в. базировалось на тягловой силе животных. При отсутствии возможности организации крупного машинного производства мелкая индивидуальная собственность и основанный на ней способ хозяйствования (при наличии общины и простейших форм кооперации или без них) являлись оптимальными для решения социальных и экономических проблем деревни. Поэтому «вековые чаяния» российского крестьянства о земле и воле имели под собой очевидное экономическое обоснование.

В своей основе мероприятия, предусматриваемые «Декретом о земле», лежали в русле буржуазно-демократических, а не социалистических преобразований деревни. Они отвечали интересам всего крестьянства ¾ и бедняков, и середняков, и кулаков. Два декрета — о земле и о мире обеспечили Советской власти в первые месяцы её существования поддержку подавляющего большинства населения. Сбывалось предоктябрьское предвидение Ленина, утверждавшего, что никакая сила не свергнет правительство, давшее народу мир, а крестьянам — в стране с огромным аграрным перенаселением — землю без выкупа. Он предполагал, что «сопротивление буржуазии... конечно, неизбежно. Но, чтобы сопротивление дошло до гражданской войны, для этого нужны хоть какие-нибудь массы, способные воевать и победить Советы. А таких масс у буржуазии нет и взять их ей неоткуда»5. Таким образом, соотношение сил осенью 1917 – весной 1918 гг. исключало крупномасштабную гражданскую войну.

И вдруг летом 1918 г. произошла целая серия контрреволюционных восстаний, в результате которых Советская республика потеряла 3/4 территории. Колчак угрожал Поволжью, почти уничтоженная ранее Добровольческая Армия захватила Северный Кавказ. Эти успехи контрреволюции не могут быть объяснены ни усилением натиска уже разбитых ранее буржуазно-помещичьих элементов, ни интервенцией государств Антанты, которая до выхода Германии из войны в ноябре 1918 г. носила ограниченный характер. Главная причина заключается в том, что буржуазная контрреволюция к лету 1918 г. получила массовую базу в лице крупного и отчасти среднего крестьянства и казачества, которой не имела ранее.

Фактором, коренным образом изменившим ситуацию за такой короткий период, была проводимая жёсткими методами политика государственной хлебной монополии. Хлебная монополия и осуществлявшаяся в ее рамках с 1919 г. продразвёрстка представляли собой способ решения продовольственной проблемы в стране с разрушенной войной экономикой. Принципиально, что в стране имелось достаточно хлеба для удовлетворения потребностей населения, но он находился в деревне, в основном у кулаков и частично у середняков, и проблема состояла в том, каким способом изъять у них хлебные запасы для снабжения городов.

В условиях военной разрухи город мог предложить селу всё меньшее количество товаров. При бестоварье хлеб оставался единственной «твёрдой валютой», главным предметом торговли. В результате цены росли, а крестьяне придерживали хлеб в ожидании дальнейшего их повышения. Таким образом, традиционный капиталистический метод свободной рыночной торговли в условиях разрухи и бестоварья стал неэффективным. Поэтому Временное правительство в первый же месяц своего существования приняло закон о хлебной монополии. Суть его заключалась в запрещении всякой частной торговли хлебом, в закупке его государством по твёрдым ценам и распределении только через государственные органы. Однако Временное правительство оказалось неспособным последовательно воплотить этот антирыночный и антибуржуазный закон в жизнь.

К маю 1918 г. ситуация с продовольствием в городах обострилась до крайности. Перспектива падения Советской власти в результате голодных бунтов, призрак которых неотступно преследовал и царское, и Временное правительства, стала реальностью. Следствием восстановления свободных цен на хлеб был бы неизбежный массовый голод обнищавшего и потерявшего работу за годы военного лихолетья населения городов. Поэтому большевики главной мерой предотвращения голода считали контроль и регулирование сферы распределения продуктов со стороны государства. Они ужесточили и довели до логического предела систему государственной хлебной монополии.

В мае-июне 1918 г. был принят ряд декретов, ознаменовавших переход к продовольственной диктатуре. Посылка вооруженных продотрядов в деревню приняла массовый и организованный характер. Был объявлен «крестовый поход в деревню за хлебом» против кулаков, удерживающих излишки хлеба. Задача состояла в том, чтобы силой заставить зажиточное крестьянство подчиниться режиму хлебной монополии.

В результате свободная торговля хлебом в стране (за исключением незаконных спекуляций) была ликвидирована. Её заменила строго централизованная государственная система заготовки (с 1919 г. получившая название продразвёрстки) и карточного распределения продовольствия. Крестьяне были обязаны сдавать весь товарный хлеб по твёрдым ценам, которые были на порядок ниже спекулятивных рыночных, а с учетом быстрого обесценивания денег — практически безвозмездно. Укрывательство хлеба приняло массовый характер. В этих условиях государственные заготовки хлеба приняли характер реквизиций. Неизбежным следствием сопротивления крестьян хлебозаготовкам стало усиление репрессивных элементов государственной политики органами ВЧК.

Политика хлебной монополии, сопровождаемая репрессиями и подрывающая самые основы крестьянского хозяйства, за короткое время превратила зажиточного крестьянина (не только кулака, но в значительной мере и середняка) из благодарного союзника в «злейшего врага» Советской власти. Зажиточное крестьянство и казачество составили массовую базу белых армий. Причем, в отличие от крупной буржуазии и помещиков, они боролись не за собственность, а за свободу торговли, против реквизиций и репрессий «чрезвычаек».

Компромисс стал невозможным: гражданские войны заканчиваются или победой одной из сторон, или полным истощением сил. Уже в августе 1918 г. Ленин имел все основания заявить, что «кулаки — бешеный враг Советской власти. Либо кулаки перережут бесконечно много рабочих, либо рабочие беспощадно раздавят восстания кулацкого, грабительского меньшинства народа против власти трудящихся. Середины тут быть не может»6. Под кулаками здесь следует понимать и значительную часть середняков, интересы которых также были затронуты режимом хлебной монополии.

Взаимная несовместимость Советской власти и зажиточного крестьянства (в том числе и кулаков) не была предопределена заранее и не вытекала из теории большевизма. Кулак наиболее ярко отражал двойственную природу крестьянина как хозяина, собственника, с одной стороны, и труженика — с другой. В соответствии с этим марксистским тезисом большевики не ставили цели экспроприации мелкого собственника. Даже в конце гражданской войны, в которой кулаки сыграли далеко не последнюю роль, Ленин продолжал придерживаться той же принципиальной точки зрения: «...экспроприация даже крупных крестьян никоим образом не может быть непосредственной задачей победившего пролетариата»7, допуская конфискацию земли лишь в случае сопротивления кулаков Советской власти. Кулак, в отличие от капиталистов и помещиков, не был изначально отнесен к идейным врагам Советской власти.

В борьбе против кулака Советская власть задействовала свой главный козырь — классовую борьбу. Если в событиях 1917 г. против помещичьего землевладения крестьянство выступало единым фронтом, как единый класс-сословие, то уже летом 1918 г. отмечаются признаки разгорающейся классовой борьбы на селе, причем она в значительной мере была привнесена туда извне. Дело в том, что логика продовольственной диктатуры потребовала изоляции кулака на его собственной территории — в деревне и мобилизации бедняцкого слоя на борьбу с ним. Часть изъятого у зажиточных крестьян хлеба (до 25%) стала раздаваться на месте деревенским беднякам, которые традиционно страдали от недостатка продовольствия. В июне 1918 г. был издан декрет об организации комитетов бедноты (ком­бедов). Комбеды наряду с продотрядами сыграли огромную роль не только в реализации политики продовольственной диктатуры, но и в подрыве экономических основ влияния кулачества путём его частичной экспроприации (кулаки лишились 50 млн. из 80 млн. гектаров, которыми они владели до революции).

Классовая дифференциация крестьянства, безусловно, является результатом объективных процессов, но одного этого фактора было недостаточно для того, чтобы в деревне разгорелась бескомпромиссная классовая борьба. В.И. Ленин не отрицал, что именно государство в критический момент дало толчок классовой борьбе на селе, создав для этого организационную структуру в виде комбедов: «...мы были вынуждены в рамках государственной организации положить в деревнях начало классовой борьбе, учреждать в каждой деревне комитеты бедноты полупролетариев и систематически бороться с деревенской буржуазией»8. В лице бедняков Советская власть получила мощную социальную опору.

Итак, гражданская война стала возможной вследствие раскола народа на две соизмеримые по величине части, разделённые социальной и классовой ненавистью. Существовал ли проход между Сциллой свободной хлебной торговли с неизбежным массовым голодом в промышленных центрах и Харибдой продовольственной диктатуры? Вряд ли. Во всяком случае, предпринятая осенью 1918 г. попытка ввести продналог не увенчалась успехом, так как собрать его тогда, в разгар войны, не удалось, и пришлось вернуться к методам продовольственной диктатуры. Путь к продналогу пролёг через гражданскую войну, по завершении которой крестьяне уже с готовностью и облегчением восприняли эту меру Советского правительства. Исторический факт в том, что с помощью режима продовольственной диктатуры Советское государство сумело обеспечить население и Красную Армию продовольствием, избежало массового голода, даже несмотря на длительное отторжение хлебных областей.

Историю гражданской войны невозможно понять без осознания того факта, что крестьянство, имея и отстаивая свои собственные цели, выступало в качестве третьей, причём решающей силы в развернувшейся борьбе. Но в отличие от двух остальных оно не смогло организоваться в самостоятельную, независимую политическую и военную силу. По разным причинам ни эсеры (в центральной России), ни анархисты (на Украине) не смогли стать тем политическим ядром, вокруг которого объединились бы крестьянские массы. Однако именно крестьяне (в основном их самая многочисленная часть ¾ середняки), поочередно сталкиваясь с издержками военного коммунизма и реставрационной политикой белогвардейцев, несколько (не один!) раз меняли свои симпатии, заставляя маятник военных успехов колебаться в ту или иную сторону и определяя тем самым весь ход гражданской войны. В конце концов, Советская власть одержала победу в бескомпромиссной и яростной борьбе потому, что рабочие, сельские бедняки и середняки не захотели возврата старых порядков. Факты свидетельствуют, что после тесного знакомства с буржуазно-помещичьей контрреволюцией, приносимой на штыках белых армий, крестьяне делали совершенно однозначный выбор в пользу Советской власти. «Хож­дением по мукам» гражданской войны трудящиеся массы выстрадали свой выбор. Однако большевики одержали только военную и политическую победу. Переход к нэпу означал принятие большевиками, как и в 1917 г., крестьянской аграрной программы и, следовательно, экономическую победу крестьянства. Лишь после этого гражданскую войну можно было считать фактически оконченной.

Бурные события гражданской войны не должны заслонить того факта, что именно экономические факторы сыграли определяющую роль в самом возникновении гражданской войны, её течении и исходе. Колебания крестьянства, движение фронтов, возникновение мятежей и восстаний зависели прежде всего от того, как противоборствующие политические силы понимали и выражали экономические интересы большинства населения.

Военный коммунизм

Экономическая политика времен гражданской войны (лето 1918 г. - весна 1921 г.) получила характерное название «военный коммунизм». В данном случае название вполне отражает сущность этого периода.

Попытки организации производства и общественной жизни на коммунистических началах характерны для всех способов производства. «Военный коммунизм» не первый и, уж конечно, не последний коммунизм в истории. Можно вспомнить в этой связи первобытно-общинный строй ― первобытный коммунизм, по Энгельсу, ранние христианские общины, одно из направлений гуситского движения в Чехии ― пикартов (XV в.), анабаптистов, в частности, мюнстерскую коммуну (XVI в.), диггеров времён Английской революции (XVII в.). Все они отличались стремлением к уравнительному распределению и уравнительным отношениям в обществе. «Военный коммунизм» укладывается в ту же тенденцию, но в реалиях развитого капиталистического способа производства.

Как сказал К. Менгер, «люди ― коммунисты везде, где это только возможно», то есть, там, где это позволяют экономические условия их существования.

Мы привыкли рассматривать коммунизм как дело далёкого будущего. Мнение революционеров прошлого было иным. Они полагали, что коммунизм близок, и он наступит в результате мировой революции после непродолжительного переходного периода. Эти представления вели к недооценке социалистического этапа развития общества.

В целом марксизм не давал большевикам определённого и достаточно полного представления о сущности социалистического общества и путях перехода к нему. Только непосредственное строительство нового общества могло дать необходимую информацию и внести коррективы в представления о социализме. Поэтому В.И. Ленин в своей работе «Государство и революция», написанной всего за несколько недель до Октября, повторил и прокомментировал все относящиеся к проблеме социализма положения из «Критики Готской программы», не добавив к ним ничего принципиально нового.

Большевики, вполне в духе революционного романтизма, преувеличивали положительное воздействие грядущего обобществления средств производства на развитие производительных сил. По Ленину, государственно-монополистический капитализм является «полнейшей материальной подготовкой социализма»9: общественный характер производства достигает такой степени, что пролетариату остаётся только взять в свои руки уже созревшие для обобществления банки, синдикаты, железные дороги и т. п. и пустить их в ход, заменив контроль капиталистов контролем со стороны государства трудящихся. (Как показал исторический опыт, процесс монополизации производства носит ограниченный по масштабам характер и отражает противоречия рыночной формы организации экономики, но не капиталистического способа производства как такового10). Господствовавшее среди большевиков мнение об относительной лёгкости перехода к коммунистическому производству и распределению, отождествление ими социализма с первой фазой коммунистической формации и, следовательно, общенародной (государственной) собственностью, централизацией управления, плановым характером производства, отсутствием рынка и товарно-денежных отношений наложило свой отпечаток на весь начальный период существования Советского государства.

Вместе с тем, придя к власти, большевики проявили здоровый прагматизм и не форсировали темпы преобразований, ограничившись поначалу национализацией только самых крупных предприятий и синдикатов, а также банков. Бóльшая часть промышленности и торговли оставалась в частной собственности, но за деятельностью капиталистов был установлен рабочий контроль. В этот период В.И. Ленин допускал даже возможность выкупа предприятий у капиталистов вместо их экспроприации11.

Преобладающей формой национализации промышленности в первые месяцы после Октября был стихийный переход предприятий под контроль и управление не государства, а трудовых коллективов в лице фабричных и заводских комитетов, возникших после Февральской революции. Примечательно, что воплощённая в известном лозунге «Фабрики ¾ рабочим!» идея коллективизации средств производства, то есть перехода их в руки трудовых коллективов (хотя бы на правах пользования), уже в начале ХХ в. была близка и понятна трудящимся. В противоположность этой «синдикалистской» инициативе, рождённой самостоятельным творчеством масс, большевистская (вульгарно-марксистская) теоретическая доктрина тотального огосударствления собственности в рамках плановой централизованной экономики была куда менее понятна рабочим, поскольку отстояла далеко от того, что они могли наблюдать в реальной действительности.

Однако в конкретных кризисных условиях империалистической войны и вызванного революцией грандиозного формационного сдвига стихийный, неподготовленный и неподдержанный властью процесс коллективизации предприятий привёл только к усилению дезорганизации промышленности. Ситуация объективно требовала не демократизации, а жёсткой централизации производства, распределения и управления. Поэтому летом 1918 г. с началом крупномасштабной гражданской войны произошёл поворот от политики госкапитализма (поощрения развития частного сектора, но под контролем государства) к военному коммунизму. Были национализированы даже мелкие промышленные и торговые предприятия, управление производством и распределением было максимально централизовано. Продовольственная диктатура и продразвёрстка естественно вписались в эту политику. Тенденция уравнительности распределения (через посредство карточной системы) получила свое логическое завершение в конце 1920 г. - начале 1921 г., когда вышли постановления о бесплатном отпуске населению продовольствия и предметов широкого потребления, об отмене платы за жилье и коммунальные услуги. (Следует заметить, что под потреблением «по потребности» марксизм подразумевает удовлетворение не любых, а разумных потребностей, что в условиях того времени означало ¾ самых насущных. С учетом ограниченности потребительских ресурсов «коммунистическое» распределение естественным образом вело к уравниловке).

Была предпринята попытка преодолеть товарно-денежные отношения, что выражалось в свёртывании рыночных механизмов, стремлении организовать прямой (безденежный, бартерный) продуктообмен между городом и деревней, уменьшении роли денег. Программа партии, принятая в 1919 г., констатировала, что «РКП стремится к проведению ряда мер, расширяющих область безденежного расчёта и подготовляющих уничтожение денег…»12.

Таким образом, военный коммунизм представлял собой не только закономерную реакцию на гражданскую войну и хозяйственные трудности, но и наиболее последовательное воплощение представлений о социализме как нетоварном, безденежном, централизованном и плановом производстве.

Тенденция увеличения роли государства в экономике в период кризисов характерна для всех стран. В частности, в Германии закон о хлебной монополии был принят еще в начале Первой мировой войны, а к концу ее государство заменило рынок централизованным обменом между отраслями. Ведение гражданской войны в условиях саботажа буржуазии, разрухи и ограниченных ресурсов не оставляло выбора: вульгарно-комму­ни­стические принципы организации и управления экономикой спасли страну так же, как и позже в 1941-1945 гг. Поэтому к тезису об их неадекватности экономической реальности следует подходить диалектически. Благодаря своему мобилизационному потенциалу, возможности концентрировать ресурсы на приоритетных направлениях экономика советского типа обладала уникальной способностью достигать наивысшей эффективности в периоды кризисов. И наоборот, когда решающее значение приобретала проблема обеспечения наилучшей мотивации к труду, советская экономика начинала испытывать трудности.

В возникновении военного коммунизма решающую роль сыграло совпадение двух составляющих ― объективной необходимости усиления плановых и централизованных начал в экономике ради спасения страны и убеждённости большевиков в том, что эти преобразования представляют собой прямой путь к коммунистическому устройству общества.

Вообще военный коммунизм ― очень интересный этап истории нашей страны. В тот период маятник социальной революции качнулся слишком резко влево. Затем, во времена нэпа наступила реакция ― маятник ушёл далеко вправо. В конце концов, с окончательным утверждением советского способа производства, маятник остановился, найдя равновесное положение, эпоха революций закончилась. В дальнейшем имело место эволюционное развитие советского способа производства.

На эту особенность развития социальных революций указывали классики. В качестве примера можно привести колебания маятника Английской буржуазной революции: Кромвель ― Реставрация ― «Славная революция» или Французской революции: якобинцы ― Реставрация ― Наполеон III.

Нэп

Эта особенность вульгарно-коммунистического способа производства проявилась сразу же по окончании гражданской войны. Необходимость победы над белогвардейщиной, стремящейся к восстановлению старых порядков, заставила трудящихся примириться с продразвёрсткой, карточной системой и прочими «прелестями» военного коммунизма. Вульгарно-коммунистический способ производства (в форме военного коммунизма) был незаменим для обеспечения равного доступа городского населения к скудным продовольственным ресурсам, но оказался неспособен наладить нормальную жизнь в мирной стране.

Крестьяне не были заинтересованы в увеличении производства сверх самого необходимого, так как «излишки» всё равно изымались. Посевные площади и производство продукции сокращались. Недовольство выливалось в прямые выступления против Советской власти — в начале 1921 г. не осталось ни одной губернии, не охваченной в той или иной степени «бандитизмом». Уровень промышленного производства скатился до 14% довоенного. Население промышленных центров снабжалось очень скудно. Неприятие политики военного коммунизма широкими слоями населения, в том числе и рабочими, служило самым убедительным свидетельством ее неадекватности задачам послевоенного времени. Фактически страна вновь стояла перед необходимостью осуществления очередной революции: возможность «верхов» проводить старую политику была полностью исчерпана, «низы» больше не желали мириться с существующим положением.

И революция свершилась. Введение продналога, восстановление свободной рыночной торговли, частичная денационализация мелкой промышленности, поощрение госкапитализма и мелкой частной торговли означало, по существу, утверждение нового способа производства, качественно отличного как от военного коммунизма, так и от капитализма. Одно только это обстоятельство заставляет нас рассматривать нэп как четвертую с начала века революцию, на это раз мирную и бескровную. Она стала такой потому, что отвечала интересам и чаяниям подавляющего большинства населения. Второй раз «поверив» народу, большевики сделали свою победу в гражданской войне окончательной и необратимой.

Возникла, по сути, та самая смешанная экономика социалистического типа, которая обсуждалась в одной из последних глав основной части книги.

Если в качестве критерия подлинного социализма принять преобладание коллективных форм собственности (в том числе кооперативной), то нэп не являлся таковым. Но по своему фактическому содержанию он выводил нашу страну за пределы развития по вульгарно-коммунистическому пути, хотя это был только первый шаг.

Для понимания сущности нэпа интересно проследить за эволюцией взглядов В.И. Ленина. Весной 1921 г. он, оставаясь в плену старых представлений, рассматривал нэп как нежелательное, но вынужденное обстоятельствами отступление с пути к «правильному», в духе классического марксизма, социализму. Причем отступление временное: уже весной 1922 г. на XI съезде партии Ленин объявил об окончании уступок и перегруппировке сил для нового наступления на «капиталистические» элементы. Однако великий диалектик Ленин не мог не считаться с данными практики. В январе 1923 г. в своей статье «О кооперации» он на основе переосмысления всего послеоктябрьского периода, в том числе позитивного опыта нэпа, выдвинул свой «кооперативный план», который вёл не к сворачиванию нэпа, а к его творческому развитию. Принципиально, что он распространил идею кооперации и на промышленность. (Этот факт замалчивался официальной наукой; тем самым сфера действия кооперативного плана сужалась, а его революционное содержание в значительной мере выхолащивалось). При анализе ленинского плана следует иметь в виду, что статус кооперативов как независимых производителей подразумевает наличие рыночных отношений.

Таким образом, в конце своей активной политической деятельности Ленин фактически отступил от идеи о монопольном положении общенародной собственности при социализме. Это был первый этап «восстановления в правах» «синдикалистских» представлений о процессе обобществления (коллективизации), столь ярко проявившихся в ходе стихийной национализации 1917-1918 гг. (Сам Ленин считал стихийность движения «признаком его глубины в массах, прочности его корней»13).

Однако тезис о «коренной перемене всей нашей точке зрения на социализм» следует относить только к самому Владимиру Ильичу. Подавляющая часть партии, даже те, кто выступал за продолжение нэпа, остались на позициях весны 1921 г., продолжая рассматривать нэп как модель, ничего общего не имеющую с социализмом (как низшей фазой коммунизма).

Индустриализация

В результате перехода к нэпу задача восстановления народного хозяйства была решена уже к 1926 г. Производство сельскохозяйственной продукции в 1925 г. составило 112%, промышленной ¾ 75% довоенного уровня.

Однако СССР оставался отсталой аграрной страной, и эти успехи были достигнуты на старой технологической базе. Основу ее составляли оставшиеся от царской России промышленные фонды. К середине 1920-х гг. возможность развития за счёт этого источника была полностью исчерпана. На повестку дня со всей остротой встала проблема индустриализации.

Решение этой проблемы всецело зависело от получения необходимых для реконструкции промышленности ресурсов ¾ продовольствия для снабжения постоянно растущей армии промышленных рабочих и валюты для закупок иностранного оборудования. Единственным доступным их источником было сельское хозяйство. Поэтому проблема индустриализации, как и аналогичная по содержанию задача времен гражданской войны, упиралась в решение главного вопроса: каким образом получить у деревни необходимые для развития промышленности ресурсы?

«Правые» в ВКП(б), идеологом которых был Н.И. Бухарин, выступали за продолжение политики нэпа, то есть за экономические методы управления народным хозяйством на основе использования механизмов рынка. Согласно их логике, деревня нуждалась в товарах широкого потребления, и поэтому их план предусматривал строительство в первую очередь текстильных и швейных фабрик, а не металлургических и машиностроительных заводов. Этот путь, в целом повторявший этапы становления промышленности в западных странах, предполагал медленный рост внутренних накоплений, необходимых для создания тяжёлой промышленности, и, соответственно, длительный срок индустриализации страны.

«Левые», в рядах которых объединились многие старые большевики, выступали за свёртывание нэпа. Они исходили из того, что экономическую независимость и обороноспособность СССР могла обеспечить только тяжёлая индустрия. Поэтому начинать надо было именно с неё. А в этом случае получение из деревни необходимых ресурсов в обмен на промышленные товары становилось невозможным.

Чтобы вырваться из заколдованного круга проблем нэпа, связанных с зависимостью развития промышленности от своевольного аграрного рынка, от желания или нежелания крестьян продавать излишки своей продукции, «левые» предлагали ряд мер чрезвычайного характера ¾ усиление налогового пресса на крестьян и повышение цен на промышленную продукцию, поставляемую селу (увеличение «ножниц» цен). Путем искусственной перекачки средств из деревни в город «левые» рассчитывали форсировать темпы перевооружения промышленности. При этом они не скрывали, что предполагают осуществить реконструкцию промышленности за счёт сельского хозяйства и вопреки его интересам.

Колебания «генеральной линии» партии, олицетворяемой И.В. Сталиным и его сторонниками, отражали процесс поиска решения руководством страны. Сначала Сталин поддерживал бухаринскую программу. Предложения «левых» были отвергнуты, сами они подверглись окончательному разгрому в конце 1927 г. Однако в апреле 1929 г. были разгромлены и «правые». Вслед за этим последовало обвальное крушение нэпа по всем направлениям. На смену рыночным методам управления окончательно пришло директивное централизованное планирование. Проблема внутренних накоплений — узловая проблема индустриализации — была решена путем фактического огосударствления аграрного сектора в результате коллективизации. Таким образом, была реализована программа, предлагавшаяся ранее «левыми», причем даже в более радикальном варианте.

Как мы видим, либеральная трактовка этого периода истории СССР как борьбы за власть Сталина сначала с Троцким, а затем с «правыми» правильно отражает видимость происходивших событий, но не помогает нам в постижении их сути. Да, Солнце восходит на востоке и заходит на западе, но это не значит, что оно вращается вокруг Земли. Либеральный муравей не видит дальше своего носа. Он описывает явления, не пытаясь постичь их логику. Иначе и быть не может, если вместо истмата универсальным ключом при анализе истории считается метод «свободы и демократии».

Борьба за власть имела место. Но движущей её силой была не жажда власти, а стремление реализовать ту программу развития страны, которая представлялась «борцам» наиболее правильной и единственно способной ответить на те грозные вызовы, которые стояли перед СССР.

Как бы то ни было, но программа индустриализации страны, перспективы которой казались туманными фантазиями еще в середине 1920-х гг., была осуществлена. Всего за несколько лет Советский Союз совершил рывок от старой крестьянской России, от телеги и сохи в промышленную эру. Был обеспечен не только количественный рост, но преодолено и качественное отставание отечественной промышленности. Появились отрасли, которые ранее отсутствовали, миллионы людей были обучены неведомым им профессиям. СССР стал одной из трёх-четырёх стран, способных производить любой вид промышленной продукции, доступной человечеству.

Сравнивать большевистскую индустриализацию с нынешней либеральной модернизацией (по сути, пустой говорильней) ― только незаслуженно обижать большевиков: никому же не придёт в голову хоть в каком-то контексте сравнивать игру высокопрофессиональных футболистов и сборной дворовой шпаны и мелких жуликов!

В результате осуществленного в конце 1920-х гг. поворота в социально-экономической политике сложилась советская экономическая система, которая по основным признакам, за исключением степени использования товарно-денежных отношений, совпадала с военным коммунизмом. Ее теоретическим источником являлся не ленинский кооперативный план, а классическая марксистская концепция социализма. Таким образом, объективное содержание указанного поворота составлял отход от нэпа и реставрация, «второе пришествие» вульгарно-коммунистического способа производства.

Индустриализация была осуществлена за счёт перехода от «нормальных» экономических методов к чрезвычайным. Подобное случается и в условиях капитализма, и не только во время войн. Например, на рубеже XIX и XX вв. при переходе от парового двигателя к электромотору рыночные механизмы оказались неспособными обеспечить перераспределение ресурсов в новые развивающиеся отрасли. Задача была решена за счёт частичного нарушения действия механизмов рынка ¾ использования госбюджета в качестве инвестиционного канала, развития отраслевых монополий, перерастания банковского капитала в финансовый14. При вульгарно-коммунистическом способе производства в условиях единой государственной монополии в сфере производства и финансов указанные средства были задействованы в максимальной, доведённой до логического предела степени.

Насколько был оправдан возврат к чрезвычайным методам? Если бы у страны было не 10-13, а хотя бы 20-30 лет на проведение индустриализации и подготовку к войне, безусловно, именно нэп представлял бы собой оптимальный вариант развития. В конце этого пути мы имели бы подлинно социалистический способ производства и совершенно другую страну. Но у нас не было этого запаса времени. Поэтому, так же как и в 1917-1921 гг., при кажущейся многовариантности решений альтернативы фактически не было, любое другое решение вело к катастрофе. На стройках индустриализации решался вопрос жизни и смерти нашего государства и народа. Индустриализация ¾ это, возможно, самое грандиозное свершение «советского» способа производства. Но чрезвычайные методы таят в себе опасность, так как они действенны в основном в кризисных ситуациях, а за их пределами ¾ лишь в течение ограниченного периода времени и при наличии определённых условий.

Колллективизация сельского хозяйства

В соответствии с «Декретом о земле» вся земля была национализирована и передана в безвозмездное и вечное пользование крестьянам. Таким образом, крестьянин остался независимым от государства производителем. Это обстоятельство обусловило восстановление рыночного характера экономических отношений между городом и деревней после окончания гражданской войны.

С переходом к нэпу начался новый этап социального расслоения деревни. В 1927 г. доля кулацких хозяйств составляла 4-5%, и они производили 20%, а вместе с зажиточными середняками до 30% товарного хлеба. Вместе с тем отнюдь не угроза капитализации деревни стала решающей причиной коллективизации. Очевидно, что форму и темпы преобразования аграрного сектора предопределила проблема индустриализации.

На примере коллективизации сельского хозяйства мы в очередной раз убедимся, что причину резких поворотов истории СССР следует искать в области экономики, а не идеологии. Идеология только обслуживает те процессы, которые инициируются процессом развития экономики.

Некоторое время удавалось компенсировать недостаток промышленных товаров, способных удовлетворить крестьянский спрос, за счет механизма «ножниц» цен. Однако результатом политики неэквивалентного обмена стала «хлебная стачка» 1927-1928 гг. — отказ зажиточного крестьянства продавать хлеб государству по твёрдым ценам. По сути, повторилось ситуация 1917-1918 гг.: в стране было достаточное количество хлеба, но государство не могло взять его обычными рыночными средствами. «Хлебная стачка» была кризисом монопольного рынка, на котором государство выступало в качестве монопольного покупателя. План хлебозаготовок был всё-таки выполнен, но не путём поднятия цен или демонополизации рынка, а с помощью чрезвычайных мер в духе продовольственной диктатуры — повальных обысков, судебных репрессий, реквизиций хлебных излишков и даже имущества крестьян, обвинённых в спекуляции. Тем самым впервые после гражданской войны был создан прецедент решения экономических проблем нерыночными, внеэкономическими методами.

Тупиковый характер ситуации усугубляла низкая товарность сельскохозяйственного производства вследствие увеличения доли мелких крестьянских хозяйств. В 1926/27 хозяйственном году доля товарного (поступившего на рынок) хлеба составила только 630 млн. пудов вместо 1300 млн. пудов в 1913 г., то есть сократилась вдвое при одинаковом(!) валовом сборе. (До революции 72% товарного хлеба производили помещики и кулаки). По этой причине даже при самых благоприятных условиях государство всё равно не смогло бы получить необходимое для проведения программы индустриализации количество хлеба. Таким образом, уже к концу 1920-х гг. мелкое раздробленное крестьянское хозяйство достигло предела своего развития ¾ с точки зрения общегосударственных интересов. Поэтому тенденция к его укрупнению и механизации носила объективный характер.

Выбор, сделанный руководством страны, подчинялся жёсткой логике. С одной стороны, с помощью рыночных методов государство не могло взять необходимое количество хлеба из деревни. С другой стороны, пока лицо деревни определял независимый производитель, на внеэкономические методы изъятия хлебных излишков крестьяне отвечали сокращением посевов и производства. Заблуждений на этот счёт не было, поскольку ещё не был забыт опыт хлебной монополии и продразвёрстки. Ситуация требовала неординарных решений, и такое решение было найдено. Итогом кампании коллективизации стало огосударствление аграрного сектора экономики. Сельский производитель был лишен независимости и самостоятельности. Государственный контроль стал всеохватывающим, начиная от размера посевных площадей и кончая ценами на продукцию. В виде колхозно-совхозной системы государство получило организационную структуру для изъятия ¾ прямого или путем неэквивалентного обмена ¾ необходимых количеств сельскохозяйственной продукции. Только в рамках такой структуры оказалось возможным организовать перекачивание ресурсов из деревни в город на нужды реконструируемой промышленности. Таким образом, форма и темпы коллективизации отвечали интересам развития не сельского хозяйства, а промышленности. Программа индустриализации была выполнена за счёт эксплуатации села.

Коллективизация по-сталински не имела ничего общего с кооперированием по-ленински. Ленин предполагал осуществить добровольный и постепенный переход к общественным формам земледелия только после модернизации промышленности, чтобы крестьяне осознали выгоду крупного коллективного машинного сельскохозяйственного производства. В действительности к началу коллективизации объективные предпосылки для неё в виде достаточного уровня механизации аграрного сектора отсутствовали. Показательно, как такой, казалось бы, сугубо теоретический факт — несоответствие новых производственных отношений существующему уровню развития производительных сил, преломившись в сознании людей, отразился в их поступках: не видя серьёзных преимуществ перехода к совместной обработке земли старыми средствами производства, крестьянство заняло крайне сдержанную позицию в отношении коллективизации. Поэтому весь процесс коллективизации прошёл в обстановке давления власти на крестьян. Принуждение силой — главное средство, которое ис­пользует любая власть для компенсации неадек­ватности способа производства.

Для идеологического обеспечения непопулярной кампании коллективизации требовалось внушить основной бедняцко-середняцкой массе образ врага в лице кулаков, воспринявших эту сталинскую инициативу как посягательство на свои экономические интересы. Другая цель раскулачивания состояла в формировании неделимого фонда колхозов за счёт экспроприированных у кулаков средств производства. Как известно, эти меры затронули и середняков.

Результатом стала насильственная ликвидация кулачества как «последнего эксплуататорского класса». Привычные идеологические обоснования процесса раскулачивания скрывают тот факт, что В.И. Ленин, основываясь на принципиальной марксистской позиции, последовательно выступал против экспроприации кулачества. Эти идеи были впоследствии учтены при проведении кооперирования в Восточной Европе. Таким образом, трагедия миллионов раскулаченных стала платой за темпы: коллективизацию сельского хозяйства пришлось проводить параллельно с индустриализацией, а не после неё.

Но были извращены не только методы проведения, но и сама сущность кооперации как добровольного объединения частных производителей. Нет необходимости доказывать отсутствие у колхозов статуса независимых производителей. Колхозник на практике был лишён почти всех прав собственника. Отсюда — психология(!) наёмного работника у советского крестьянина, утеря им чувства хозяина земли. Длительное время прямо нарушался принцип материальной заинтересованности, вплоть до того, что крестьяне не получали положенного за заработанные трудодни. Отсутствие эффективных экономических стимулов к высокопроизводительному и качественному труду ¾ самый точный признак неадекватности способа производства.

Таким образом, сущность коллективизации заключается в распространении вульгарно-коммунистического способа производства на аграрный сектор. Именно неадекватность вульгарно-коммунистических производственных отношений выступала в качестве главного тормоза развития сельского хозяйства СССР.

Вместе с тем опять следует указать на необходимость диалектического подхода к этому ключевому обстоятельству. Произошедший со временем переход к крупному машинному производству не только обеспечил конкурентоспособность советских колхозов по отношению к мелким фермерским хозяйствам, но и изменил психологию крестьянина: лозунг «Земли и воли!» потерял свою актуальность. (Этим объясняется сопротивление крестьянства развернувшейся в начале 1990-х гг. кампании разрушения крупных хозяйств под флагом «фермеризации»). Однако колхозы так и не стали настоящими кооперативами ¾ «коллективными хозяйствами». Поэтому, хотя указанная неадекватность перестала быть столь ярко выраженной, как в начале процесса коллективизации, она сохраняла свое значение вплоть до гибели СССР.

Советская экономическая система

В результате процессов, инициированных проблемой индустриализации, в СССР окончательно утвердился советский (вульгарно-коммунистический) способ производства.

Тотальное обобществление средств производства в общенародной форме однозначно предопределило плановый и централизованный характер экономики СССР. Народное хозяйство представляло собой, по сути, гигантскую монополию, разросшуюся до размеров государства. Плановый характер производства позволил устранить присущую рыночной экономике цикличность развития. Преимущества, которые предоставляют предельные уровни централизации и концентрации производства, недостижимые в условиях рынка, также использовались в максимальной степени. Советская экономика исключала как избыточное производство, так и хроническую недогрузку мощностей, а также затраты материальных и трудовых ресурсов на выполнение многочисленных посреднических функций ¾ неизбежных спутников рынка. Следствием монопольного положения государства в экономической сфере были огромные, уникальные мобилизационные возможности системы, то есть способность изымать ресурсы у производителей и населения (в том числе, путём ограничения потребления), концентрировать их и направлять в приоритетные области развития.

Эти безусловные преимущества советской экономической системы наиболее ярко проявлялись в периоды кризисов. Великая Отечественная война стала её триумфом. Победа СССР была во многом обеспечена способностью системы мобилизовывать имеющиеся ресурсы и использовать их результативнее, чем обладавшая потенциалом почти всей Европы Германия.

Русофобы и антисоветчики в своём обличительном раже не пощадили даже Великую Победу. Они утверждают, что мы победили Германию, выступавшую во главе почти всей Европы, потому, что «завалили немецкие траншеи трупами наших солдат». Министерство обороны (не СССР, а нынешней РФ!) в 2010 г. документально доказало, что соотношение боевых потерь СССР (8,668 млн. чел., включая невернувшихся из плена) и Германии (около 6 млн. чел.) и её союзников (806 тыс. чел.) составило 1,3:1. Это отношение не превышает среднестатистического соотношения боевых потерь победившей и проигравшей сторон, подсчитанное по данным большинства крупных войн XIX-XX вв.

Но дело даже не в этом. На самом деле СССР «забросал немецкие траншеи» лучшими в мире танками, самыми современными (для того времени) самолётами, а артиллерия, даже без учёта «Катюш», у нас была великолепной с самого начала войны. Сухие цифры лучше всего описывают подвиг, совершённый советским способом производства. В 1941 г. население Германии, включая сателлитов и оккупированные страны, составляло 290 млн. чел., она выплавляла 31,8 млн. т стали и добывала 439 млн. т угля. Соответствующие показатели СССР в 1940 г. ―  194 млн. чел. (0,67:1), 18 млн. т (0,57:1), 166 млн. т (0,38:1). При этом следует учесть, что в 1941-1942 гг. была оккупирована территория, где до войны проживало 42% населения, производилась 1/3 валовой продукции (58% стали, 63% угля), находилось более 45% посевных площадей. И вот в этих условиях Советская власть не только выстояла, но и победила! (Теперь понятно, что «подвиг» ― это не преувеличение?).

В восточные районы страны в июле – ноябре 1941 г. было перебазировано 1523 промышленных предприятия, в том числе 1360 крупных. СССР был (и останется теперь, видимо, навсегда) единственной страной, способной осуществить столь масштабное перемещение материальных ценностей и средств производства. Это и спасло страну. Во второй половине 1942 г. военная промышленность заработала на полную мощность. С этого момента Германия была обречена. За период войны советская промышленность произвела 95100 танков и САУ против 53800 у Германии (1,77:1), 108000 боевых самолётов против 78900 (1,37:1), 188000 артиллерийских орудий против 102000 (1,84:1). Вот чем мы «забросали» Германию! И это при том, что на Германию усиленно работали металлургические предприятия Бельгии, Лотарингии и Люксембурга, автомобили ей поставляли заводы «Рено», часть самолётов поступала из Голландии, танки «Тигр» делали братья-славяне на чехословацком заводе «Шкода». Против СССР работала военная промышленность Италии, Венгрии, Румынии, Финляндии, захваченных немцами Франции, Австрии и стран Бенилюкса. Поразительный, вызывающий недоверие, но вместе с тем, «клинический» факт: хотя СССР в период войны производил стали примерно втрое(!) меньше, чем Германия и оккупированные ею страны, он сумел превзойти её по выпуску военной продукции. Причина ― в огромных мобилизационных возможностях плановой централизованной экономики и способности Коммунистической партии использовать эти возможности и организовать народ на решение задач самой запредельной сложности. (В главе «Советский способ производства» показано, что и в условиях мирного времени советский ВПК по эффективности превосходил зарубежные). Партия и правительство решили, что мы должны произвести вооружения больше почти всей Европы, и политическая система во главе с Коммунистической партией провела это решение в жизнь, а плановая система хозяйства за счёт перераспределения производственных мощностей, перестройки всей экономики на военный лад позволила обеспечить достижение этого результата. (Сравнивать с дееспособностью нынешней государственной власти даже не хочется, чтобы лишний раз не портить настроение).

Остаётся констатировать: в Великой Отечественной войне советский способ производства одержал полную и безоговорочную победу над рыночной капиталистической экономикой Европы, которой даже фашистский диктат не придал большую эффективность. (В области экономики фашизм явился предтечей послевоенного государственно-монополистического капитализма).

Если мы захотим перечислить главные причины нашей победы и расставить их в порядке приоритета, список, как представляется, должен быть таким: 1. Советский способ производства. 2. Организационная и идеологическая роль Коммунистической партии (не только во время войны, но и до неё). 3. Патриотизм народа и советский патриотизм той его части, которая была впереди и на фронте, и в тылу.

Но уже первые попытки реформ, предпринятые Н.С. Хрущёвым, свидетельствовали о наличии проблем в нашей экономической системе. При желании можно составить длинный список её недостатков, но фактически они сводятся лишь к двум. Первый из них вытекает из объективно существующего противоречия между интересами производителя и общества. Так, при капитализме непосредственной целью предпринимателя является не удовлетворение потребностей людей, а извлечение максимальной прибыли. И лишь конкуренция служит тем механизмом, который заставляет производителей стремиться к наиболее полному удовлетворению запросов потребителей.

Аналогичное противоречие имело место и у нас: целью предприятия было выполнение плановых показателей вне прямой связи с обеспечением нужд потребителей. Однако действенный механизм увязки интересов производителей и потребителей у нас отсутствовал. Несмотря на принимавшиеся усилия, социалистическое соревнование так и осталось эрзацем, неполноценным заменителем конкуренции. Жёсткая и мелочная регламентация абсолютно всех сторон деятельности предприятия, бывшая объективной необходимостью для советской экономической системы, также не могла сравниться с конкуренцией по эффективности стимулирования повышения качества, обновления ассортимента и экономии ресурсов.

Если признать вслед за Марксом, что «интересы движут человечество», можно представить масштаб разрушительного воздействия указанного противоречия на общественное производство. В «чёрную дыру» между декларируемой (удовлетворение потребностей граждан) и фактической (выполнение плановых показателей) целями производства «проваливались» огромные ресурсы и труд миллионов людей. Отсутствие у предприятий экономической заинтересованности в обновлении оборудования являлось главным тормозом научно-технического прогресса и способствовало технологическому отставанию СССР от Запада. Низкое качество и недостаточный ассортимент потребительских товаров приводили к обострению проблемы товарного дефицита и провоцировали социальную напряженность в обществе.

Второй основной недостаток плановой централизованной экономики ¾ ее неспособность выработать действенные экономические стимулы к высокопроизводительному труду. Этот недостаток является следствием того факта, что основополагающий принцип социализма ¾ распределение по труду ¾ так и не был (и не мог быть) полностью реализован в рамках вульгарно-коммунистического способа производства. (При его полной реализации наша экономическая система, вероятно, не знала бы себе равных по эффективности). Причины этого нуждаются в дополнительном анализе, однако очевидно, что одна из них ¾ отсутствие способа объективного измерения количества и качества труда. При монопольном положении государства в качестве работодателя стоимость рабочей силы (равно как и стоимость любого другого товара) формировалась не в результате действия механизмов рынка, а под влиянием идеологических мотивов и целей социальной политики. Многочисленные формальные показатели — тарифный разряд, норма выработки, стаж и т. п. лишь частично отражали различия в количестве и качестве труда. Жёсткая фиксированность тарифной ставки изначально содержала в себе элемент уравнительного распределения. Действительно, каким способом можно объективно измерить инициативу, творческий подход, деловые качества? Как измерить качество труда управленца, ученого или инженера? Бесконечный ряд подобных вопросов свидетельствует о том, что способа объективного измерения количества и качества труда не существует.

Капиталист выходит из положения, применяя субъективную оценку. Основоположники марксизма констатировали, что при капитализме «сведение сложного труда к простому совершается путем определенного общественного процесса за спиной производителя»15. Неотъемлемым элементом этого процесса является субъективная оценка, дополняющая поддающиеся измерению объективные факторы. В результате интегрирования миллионов субъективных оценок рождается объективный экономический параметр ¾ стоимость рабочей силы.

В основной части книги эти тезисы точнее и более определённо раскрываются через анализ проблемы стоимости.

Советская экономическая система в принципе исключала субъективный подход при оценке труда. В ней отсутствовал отработанный механизм, позволяющий поощрить то, что не поддается точному измерению. Естественным следствием такого положения могло быть только нивелирование индивидуальных различий в количестве и качестве труда и полууравнительное распределение. Если забыть на время о прибавочной стоимости, можно прийти к парадоксальному выводу, что современный капитализм в большей мере воплотил принцип распределения по труду, чем социализм советского типа.

Как следствие, для советской экономической системы была характерна невостребованность личной инициативы — самый принципиальный ее недостаток. В ней совершенно в недостаточной мере была задействована предпринимательская способность ¾ один из важнейших экономических ресурсов общества. В этом состояло тормозящее влияние вульгарно-коммунистического способа распределения на развитие производительных сил.

Человеческий фактор

В конечном счёте эффективность того или иного способа производства определяется полнотой использования человеческого потенциала. Как тогда объяснить тот факт, что в отдельные периоды экономика СССР демонстрировала беспрецедентные темпы развития? Разгадка заключается в существовании неэкономических стимулов к труду.

В их основе лежала коммунистическая идеология. Н.М. Карамзин утверждал, что «вера есть особенная сила государственная»16. Вера в коммунистические и патриотические идеалы — справедливое устройство общества, будущую счастливую жизнь в великой стране занимала значительное место в сознании советских людей, хотя многие, возможно, и не отдавали себе в этом отчёта. Коммунистическое общество по самой своей сути является обществом солидарного типа, объединяющим, а не разъединяющим людей. Это нашло свое отражение в солидарном характере труда. Впервые в истории в качестве побудительного мотива к труду выступало не только стремление удовлетворить личные корыстные интересы, но и дело строительства Великого Общества и Великой Страны (общие, солидарные интересы). Люди связывали надежды на своё личное благополучие и будущее своих детей с могуществом и процветанием своей Родины — СССР. Объективной и необходимой предпосылкой подобной мотивации к труду служило равное отношение всех граждан к средствам производства.

Солидарный характер труда объясняет такое беспрецедентное явление, как трудовой энтузиазм (масштаб его проявления был гораздо шире, чем принято считать). В отдельные периоды советские люди продемонстрировали наивысшую в мире самоотдачу физических и творческих сил. Они были готовы терпеть любые лишения, вдохновлённые идеей построения справедливого общества. Наши великие предшественники жили и работали ради будущего, жертвуя настоящим.

Система неэкономических стимулов к труду, в основе которой лежал солидарный характер труда, длительное время компенсировала неадекватность существовавшего способа производства. К. Маркс снова оказался прав: даже вульгаризованная идея коммунизма, овладев массами, превратилась в материальную силу, да ещё какую! Капитализм не создал и в принципе не способен создать ничего похожего на духовный подъём народа, характерный для 1930-1950-х гг.

Каждый способ производства создаёт и воспроизводит тот тип человека, который необходим ему для обеспечения его функционирования. Советский способ производства также нуждался в определённом типе трудящегося, индивид с рыночной психологией не смог бы обеспечить его существование. Вся система Советской власти, политика государства были направлены на воспитание не потребителя, а гражданина, советским людям прививалась не толерантность, а патриотизм. В качестве ориентира социального поведения пропагандировался не индивидуализм, а коллективизм, подразумевающий приоритет общественных интересов над личными, бескорыстное служение своему народу, своей стране. При этом никто не препятствовал раскрытию творческого потенциала каждой личности, если это не ставило под угрозу устои коммунистической идеологии. Социальное давление коллективистской идеологии на индивидуальную психологию было столь сильным, что индивидуалисты были вынуждены мимикрировать под коллективистов. (Нынешние оголтелые антикоммунисты ― в большинстве своём бывшие правоверные коммунисты. Эта их зачастую не показная(!) правоверность была способом для индивидуалистов выжить в коллективистском обществе). Таким образом экономическая система «выковывала» требуемый ей человеческий материал.

В подтверждение этих тезисов можно сослаться на Н. Бердяева, который считал, что индустриализацию в СССР можно было осуществить, лишь создав такое общественное явление, как массовый трудовой энтузиазм. Он полагал, что для индустриализации было необходимо, чтобы появился новый человек, с коллективистской психологией и новой, невозможной при капитализме, мотивацией к труду. Бердяев пришёл к выводу, что в результате целенаправленной политики Советской власти и Коммунистической партии в СССР выросло поколение молодёжи, которое понимало задачу экономического развития страны не как личный интерес, а как социальное служение.

Но в этом же заключалась и слабость вульгарно-коммунистического способа производства: для своего эффективного функционирования он требовал определённой, специфической трудовой психологии и массового трудового энтузиазма. (Это обстоятельство должно предостеречь от попыток воспроизвести старую экономическую систему в новых исторических условиях). Но вера в «светлое будущее» не может эксплуатироваться бесконечно. Постепенно происходило становление нового типа личности с иной, чем прежде, иерархией ценностей. С развитием общественного производства возникали и росли новые материальные потребности людей в автомобилях, дачах, дорогой электронике, модных вещах. Советская экономика по ряду причин не могла в должной мере удовлетворить растущие потребительские запросы граждан, что вызывало социальную напряжённость в обществе и снижало стимулы к труду. Коммунистические идеалы постепенно отступали под натиском индивидуализма и цинизма ¾ бытие определяло сознание. По мере того, как труд терял солидарный характер, советская экономика стала проигрывать обновленному капитализму. Дальнейшее известно: потеряв веру, мы потеряли всё.

Общественное бытие определяет общественное сознание ― этот универсальный закон действовал и в СССР. Уровень развития и характер существовавших производительных сил объективно требовали других, не вульгарно-коммунистических производственных отношений. Общественное бытие определялось тем фактом, что далёкая от воплощения коммунистических идеалов экономическая и социальная реальность вступала в противоречие с существовавшим в стране вульгарно-коммунистическим способом производства и оказывала на него постоянное давление. Это «раздвоение» общественного бытия предопределяло «раздвоение» общественного и индивидуального сознания. В эпоху побед преобладали идеалы, но с каждым последующим поколением «разлом» в сознании увеличивался.

Период крушения СССР, для которого был характерен небывалый всплеск частнособственнических инстинктов, демонстративный разрыв с прежними моральными и нравственными нормами можно рассматривать как бунт индивидуалистов в коллективистской стране. Прежде гонимые, презираемые обществом жлобы захватили сначала информационную, затем политическую и, в конце концов, экономическую власть. Но их бунту предшествовала победа индивидуализма над коллективистскими идеалами в сознании значительной части советских граждан.

В связи с этим напрашивается ещё одно замечание. Сейчас даже простые граждане часто задают вопрос: а что делать, как изменить очевидную тенденцию к грядущей гибели нашего народа и государства? Это вопрос, требующий особого анализа. Но совершенно ясно, без чего совершенно невозможно обойтись ― без целенаправленной государственной политики по восстановлению норм морали и нравственности, по изменению отношения молодого поколения к производительному труду и т. п. Без этого любые экономические новации, способные изменить наше общественное бытие, могут дать лишь ограниченный эффект. Поскольку нынешний либеральный режим по объективным причинам в принципе не способен к этому повороту, выживание нации требует смены режима.

Тоталитаризм

Массовые политические репрессии 1930-1950-х гг., потрясающие своей кажущейся иррациональностью едва ли не в большей степени, чем кровавым итогом, — самая загадочная страница истории СССР. Не потому, что неизвестны факты, а потому, что до сих пор не проанализированы причины.

Самое ходовое объяснение сводится к тому, что репрессии явились следствием тоталитарного характера советского общества, причем тоталитаризм объявляется неотъемлемым атрибутом социализма. На этом либеральные демократы в силу ограниченности своего буржуазного мировоззрения заканчивают анализ.

Главный признак тоталитарной политической системы ¾ полное господство государства над обществом и индивидом. В этом заключается её отличие от обычного авторитарного (недемократического) режима, который стремится добиться лишь пассивного повиновения и внешней покорности граждан, не претендуя на полный контроль над их внутренним духовным миром.

Авторитарный режим, как правило, противостоит основной массе граждан. Однако в некоторых случаях выдвигаемая им религиозная, национальная или социальная идея получает поддержку большинства населения. Наличие массовой социальной базы может радикальным образом изменить характер режима и создать предпосылки для его перехода в тоталитарную стадию. В последнем случае власть активно вторгается в духовный мир индивида и пытается поставить под контроль даже мысли и чувства человека. Происходят монополизация власти в руках одной политической партии, сращивание политических и государственных структур. Общество теряет плюралистический характер. Идеология правящей партии официально становится государственной. В её рамках формулируется цель, в достижении которой едины и народ, и власть. Формируется «образ врага» (мировой буржуазии, иностранцев или иноверцев). Однако самым характерным признаком тоталитаризма является не столько безраздельное господство одной идеологии, сколько нетерпимое отношение к любой другой, к инакомыслию вообще.

Собственно говоря, тоталитарные проявления присутствуют в любом обществе, даже в оплотах буржуазной демократии. Когда они ― при наличии необходимых предпосылок ― распространяются настолько, что изменяют характер политической системы в государстве, возникает тоталитаризм.

Сам термин придумал Муссолини, но тоталитаризм существует, вероятно, столько же, сколько существует государство. В прежние времена он чаще всего имел религиозную основу ― вспомним инквизицию в Испании, диктатуру Савонаролы во Флоренции, теократические государства Востока. Да и сейчас в тех странах, где сильны позиции религии, действуют сильные тоталитарные тенденции.

Исходя из этих критериев, приходится признать тоталитарный характер советской политической системы. Действительно, неотступный контроль государственной машины над жизнью и даже мыслями советских граждан и, главное, её нацеленность на преследование всякого инакомыслия, малейшего отклонения от официальных догм — верные признаки тоталитаризма.

Причина установления авторитарных режимов ¾ несоответствие тех или иных сторон существующей политической или экономической системы реалиям жизни и стихийным представлениям граждан о рациональном устройстве общества. Например, буржуазия, сталкиваясь с проблемами, неразрешимыми обычными демократическими методами, ищет выход в установлении диктатуры. В ХХ в. буржуазная диктатура была распространена не менее широко, чем буржуазная демократия. (Перед Второй мировой войной только в 11-ти европейских странах из 28-ми действовали демократические конституции). При определённых условиях буржуазные авторитарные режимы могут эволюционировать в тоталитарные. Авторитаризм и тоталитаризм — это защитная силовая реакция системы на её (системы) неадекватность.

Очевидно, что причиной тоталитаризма в СССР стала неадекватность вульгарно-коммунистического способа производства реалиям ХХ в. Существовавшая экономическая диктатура проявлялась, в частности, в запрете — не по экономическим, а по идеологическим мотивам — частной собственности и предпринимательства. Масштаб связанных с этим ограничений экономических свобод граждан стал ясен только теперь. Сковывающие инициативу ограничения были наложены на работу по совместительству, размер оплаты труда. Административно-командная система, вопреки очевидной хозяйственной целесообразности, ставила преграды деловой активности руководителей предприятий. Государственная политика по отношению к деревне длительное время также имела ярко выраженные признаки экономической диктатуры.

Экономическая диктатура неизбежно отражалась и в политической сфере, вела к ограничению политических прав и свобод граждан. Неадекватность способа производства не могла не осознаваться людьми, в основном, конечно, на уровне обыденного сознания. Многочисленные идеологические запреты не могли не вступать в острое противоречие с обычным здравым смыслом рядовых граждан. Уравниловка, ограничения экономической и политической свободы, вопиющая бесхозяйственность (как следствие отсутствия у трудящихся реальных прав и чувства собственника) являлись объективной основой для проявления инакомыслия в широких народных массах. Причем любые сомнения в правильности политики партии и государства могли привести к снижению моральных стимулов, поставить под угрозу солидарный характер труда и тем самым подорвать основные механизмы существовавшего способа производства. Руководство страны понимало, что успешное функционирование советской экономической системы невозможно без достижения единомыслия в обществе, путь к которому пролегал через монополизацию всех каналов информации, ограничение контактов с внешним миром и подавление всякого инакомыслия, то есть придание политической системе тоталитарной направленности.

Тоталитаризм является обязательной, но не единственной предпосылкой возникновения массовых политических репрессий. Они стали возможны только в конкретных исторических условиях. Их возникновению способствовали объективные трудности строительства социализма в отсталой аграрной стране, усугубляемые невозможностью быстро изменить мировоззрение широких слоёв населения. Противостояние могущественному и враждебному капиталистическому окружению рождало синдром «осаждённой крепости». Положение требовало идейного сплочения народа и железной дисциплины. Сыграли свою роль непримиримая борьба за власть в партии и государстве и, наконец, известные личные качества И.В. Сталина17. С течением времени условия изменились, и, хотя тоталитарный характер системы сохранился, угроза возобновления репрессий, между тем, исчезла.

Поскольку инакомыслие в различных формах, но в большинстве случаев весьма далёких от идейного антикоммунизма, было достаточно распространенным явлением, это предопределило массовость репрессий. Их логика очевидна: устранялись прежде всего обладающие способностью независимого суждения, критического восприятия действительности. Не случайно первой жертвой стала старая («буржуазная») интеллигенция. Затем настала очередь крестьянства, которое в силу своего природного скепсиса никак не могло поверить в эффективность новых производственных отношений. То, что следующей под каток репрессий попала сама правящая партия, подтверждает их направленность не против классовых врагов, а против инакомыслия вообще: ведь партия объединяла самую политически активную, а следовательно, потенциально самую опасную часть общества. Причём, поскольку истинную причину инакомыслия ликвидировать было невозможно, механизм поиска и устранения «врагов народа» оказался самовоспроизводящимся, он приобрёл определённую автономность.

Итак, в силу своей неадекватности реальным экономическим условиям, производительным силам ХХ в. советская модель «социализма» (вульгарного коммунизма) могла функционировать исключительно в рамках тоталитарной политической системы. (Результаты периода «гласности» подтверждают этот вывод). Предпринятая попытка достичь объективно неосуществимой цели — построения общества и способа производства коммунистического типа при недостаточном для реализации этой цели уровне развития производительных сил — потребовала применения крайних средств принуждения. Таким образом, форма существовавшего политического режима отражала реальные экономические и социальные противоречия советского общества.  Но в условиях подлинного социализма, при создании предпосылок для наиболее полной реализации каждым человеком своего творческого и трудового потенциала «цивилизованным» государствам Запада, а не СССР пришлось бы защищать свою систему тоталитарными методами. Отсюда становится понятным историческое место сталинизма: по отношению к подлинному социализму он занимает такое же положение, как буржуазная диктатура по отношению к буржуазной демократии.

Объективный анализ истории СССР заставляет нас признать тоталитарный характер его политической системы. Он являлся прямым и неизбежным(!) следствием вульгарно-ком­мунистического способа производства. (Ещё раз отметим эвристическую ценность метода исторического материализма). Однако в отношении массовых политических репрессий эта связь отсутствует. Причины их возникновения носят конкретно-исторический характер и не связаны напрямую с существовавшим способом производства.

Ни одна тоталитарная система не обходится без репрессий, приводящих к личным трагедиям отдельных людей. Но они не обязательно должны принимать массовый характер. Массовые репрессии становятся трагедией всего народа.

Массовые политические репрессии можно рассматривать в качестве платы за экономическую эффективность(!) советского способа производства в периоды индустриализации, Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления народного хозяйства. Они были той ценой, которую пришлось заплатить за создание Великой страны с мощной экономикой и спасение народа от уничтожения в противостоянии с сильным врагом. Всё дело в том, что цена оказалась неоправданно высокой. Как относиться к этому факту ― личное дело каждого. Представляется, что консолидированной позиции по этому вопросу в нашем обществе не будет достигнуто никогда.

Таким образом, анализ советского способа производства позволяет объяснить парадокс нашей истории: почему, построив общество социального равенства, мы лишились свободы?

Реформы и реформаторы

Условием выживания вульгарно-коммунистического способа производства было наличие солидарного характера труда и, в более широком плане, ¾ атмосферы духовного подъёма. В Великой Отечественной войне советское общество, целенаправленно прививавшее своим гражданам идеалы коллективизма и социальной справедливости, одержало не только военную, но и моральную победу над обществом воинствующего индивидуализма и волчьих законов. Надежда на лучшую жизнь и питаемый ею социальный оптимизм создали особую — послепобедную — общественную атмосферу, для которой были характерны эмоциональный подъём народа и радость мирного труда. Источником духовного пафоса послевоенных лет была вера народа в скорое наступление «счастливого будущего». И люди своим трудом старались приблизить это время, закладывая на «великих стройках коммунизма» основы могущества державы. Однако в обычных неэкстремальных условиях мирного времени всё более рельефно стали проявляться пороки экономической системы, все её беды, связанные с нерешённостью проблемы экономической обособленности предприятий и недостаточным стимулированием труда. Это обстоятельство послужило объективной основой для попыток реформирования советской экономической системы.

Сущность экономических преобразований Н.С. Хрущева заключалась главным образом в реформировании структур управления. Реформы А.Н. Косыгина затрагивали более глубокие слои общественного производства. По сути, была предпринята попытка внедрения отдельных элементов рыночной экономики для повышения эффективности работы предприятий и стимулирования труда. Однако при этом не учитывалось, что еще одним условием функционирования и сохранения советской экономической системы была её целостность, то есть нерушимость монопольного положения государства во всей социально-экономической сфере и даже за её пределами. Поэтому действия, не логичные для экономической системы, нарушающие ее целостность, могли вести только к расстройству отлаженного механизма. Этим объясняется та неимоверная сила, с которой вульгарно-коммунистический способ производства (в лице различных управленческих структур) не­изменно отторгал любые полурыночные новшества, в том числе и хозрасчёт — idée fixe советской экономической теории.

С этой точки зрения плановая централизованная экономика действительно была нереформируема. Но речь должна была идти не о реформе способа производства, а о его смене. Возврат к вульгарному коммунизму ради решения проблемы индустриализации был единственно верным. Но методы, чрезвычайные по своей сути и действенные лишь при наличии определённых условий, стали нормой для советской экономической системы. Ошибка заключалась в непонимании существовавшей неадекватности способа производства долговременным задачам развития советского общества. Выход заключался в своевременном повторении ленинского маневра 1921 года. (Аналогичная по содержанию попытка поворота была предпринята в Югославии начиная с 1950 г., но она по ряду причин закончилась неудачей. Вместе с тем опыт Китая подтверждает принципиальную возможность развития по этому пути).

Следует ещё раз повторить, что к тезису о неадекватности вульгарно-комму­ни­сти­че­ского способа производства существовавшим производительным силам следует подходить диалектически. Этот способ производства (в форме военного коммунизма) позволил избежать голода в период гражданской войны. (В возникновении голода в Поволжье после перехода к нэпу главную роль сыграли климатические факторы, и лишь в малой степени он может быть отнесён на счёт сокращения посевных площадей). Ему (в форме советского способа производства) мы обязаны не просто мировым рекордом скорости индустриализации, но и созданием могучей промышленности и передовой науки. Плодами этих свершений мы пользуемся до сих пор. Советская экономическая система была важнейшим фактором победы в войне, лишь благодаря ей мы сейчас живём в свободной стране и вообще живём. Вплоть до конца 1950-х гг. или даже до конца 1960-х гг. неадекватность способа производства компенсировалась солидарным характером труда, поэтому в целом страна развивалась по восходящей. Неадекватность в полной мере проявилась позже, с приходом новых поколений, далёких от идеалов романтического коммунизма своих предшественников.

Однако все эти обстоятельства не были осознаны партийным и государственным руководством. Поэтому продолжались попытки лечения внешних симптомов болезни — снижения темпов роста народного хозяйства, невосприимчивости его к научно-техниче­ским достижениям, хронического отставания сельского хозяйства и т. п., тогда как фундаментальная причина оставалась нераскрытой.

В конце ХХ в. развитие мировой экономики стали определять не экстенсивные, а интенсивные факторы роста, связанные со способностью обеспечить научно-техниче­ский прогресс и наиболее полно задействовать «человеческий фактор». Советская система, сотворившая не одно «экономическое чудо» в условиях войн и кризисов, перестала отвечать духу времени. Необходимость реформ стала осознаваться всем обществом, а не только правящей элитой. Однако объективная необходимость реформ не была дополнена субъективным фактором — способностью руководства страны мыслить в духе диалектического марксизма.

«Перестройка» потому закончилась неудачей, что не имела теоретического обоснования. В условиях отсутствия чётких представлений о конечной цели преобразований последние превратились из созидательного фактора в разрушительный. В лице так называемых «кооперативов» (на деле ¾ частнокапиталистических предприятий) системе был нанесен удар сокрушительной силы. Государство разом лишилось монопольного положения в сфере ценообразования и на рынке труда. Был потерян контроль над доходами населения. Потеряв целостность, система пошла «вразнос».

Одним из источников развития советской экономики являлось искусственное ограничение потребления. Опережающий рост тяжёлой промышленности в течение долгого времени осуществлялся за счёт сельского хозяйства и отраслей, выпускавших потребительские товары. Поэтому в одной из могущественнейших держав мира население жило небогато. Указанная причина наряду с другими привела к обострению дефицита товаров. К концу «перестройки» нереализованные и во многом обоснованные социальные притязания превратились в политический фактор.

В основе всеохватывающего кризиса советского общества лежала идеологическая причина ¾ кризис наших представлений о социализме. Задача заключалась в том, чтобы выработать новую концепцию социализма, отказавшись от идеи тотального господства общенародной собственности, но сохранив при этом опору на общественные формы собственности, поскольку вся история СССР доказала, что они обладают огромным потенциалом. Однако КПСС даже перед лицом гибели своей и Советского государства оказалась неспособной преодолеть догматизм своего подхода к марксистской теории. Социалистическая альтернатива развития страны так и не была разработана.

Если до сих пор считалось, что социальные революции происходят, когда производственные отношения отстают от развития производительных сил, то своим примером мы доказали, что результатом опережения производственными отношениями достигнутого уровня развития производительных сил является социальная контрреволюция. История не прощает пренебрежения объективными законами её развития и за необоснованное забегание вперёд наказывает не менее жестоко, чем за отставание. В этом — закономерность трагедии 1991 года.

Высшее достижение

Как в целом можно оценить итоги советского периода развития нашей страны? Ответ зависит от занимаемой идеологической и политической позиции. Во всяком случае, не нам судить об обоснованности выбора наших предшественников, который они выстрадали в 1917-1921 гг. Однако невозможно оспорить их великих достижений ¾ индустриализации, создания современной промышленности и первоклассной науки, победы в Великой Отечественной войне. Но главным успехом стало рождение нового человека. Советский человек ¾ это высшее достижение цивилизации за все пять тысяч лет её истории. «Секрет» поистине богатырской силы духа советских людей и их феноменальной способности преодолевать любые, самые неимоверные трудности заключался в их вере в коммунистические и патриотические идеалы. Вероятно, можно сделать многочисленные оговорки по поводу этого утверждения, но в основе своей оно всё-таки истинно. Только такие люди и могли защитить Родину в самой страшной из всех войн, проявлять чудеса трудового героизма и удивлять остальной мир своей постоянной готовностью «штурмовать даже небо» в прямом и переносном смыслах. История подтверждает, что великая социальная идея и есть тот «рычаг», с помощью которого можно «перевернуть» мир.

Суть коммунистической идеи, конечно, не в том, чтобы получить от каждого по способности, а дать ему по потребности. Основоположники марксизма видели конечную цель коммунистических преобразований в «создании нового человека». Конец фразы взят в кавычки, так как эта формулировка — существенное упрощение, допустимое разве что для краткости. Создать нового человека, конечно, нельзя, можно только обеспечить предпосылки для его появления. Поэтому правильнее и точнее говорить об освобождении человека от всех форм зависимости и отчуждения ― от средств производства, результатов своего труда, качественного образования и медицинской помощи, научных знаний,  богатств культуры и т. д. Ликвидация частной собственности (если она необходима) и обобществление средств производства ― лишь предпосылки достижения этой цели, но не сама цель. Маркс так ответил на обвинение в том, что представители самого передового класса ― пролетариата зачастую не являются носителями лучших человеческих качеств: «Да, человек низок, жалок, завистлив. Но он такой потому, что таковы условия его существования. Измените их ― и вы получите другого человека». (Высказывание Маркса приведено в вольном пересказе).

С этой точки зрения, разве можно утверждать, что советские коммунисты не достигли своей цели? Они ведь и в самом деле воспитали, «создали» этого нового человека. Несколько поколений этих «новых русских» создали Великую Страну ― великую не только экономически, но и духовно. Они доказали тезис истмата: изменение общественной среды, экономических условий существования человека меняет и его самого. И в этом их главное достижение, которое позволяет с оптимизмом смотреть на будущее социализма.

Но время величайшего взрыва энергии народа, ослепительной вспышки человеческого духа прошло. Советский народ не распался и не вымер. Он представлял собой не этническое образование, а социальный феномен. Поэтому с крахом объединявшей и сплачивавшей всех вульгарно-коммунистической идеологии он просто перестал существовать. Однако, породив советского человека, отечественный вульгарный коммунизм может рассчитывать получить за это на высшем суде Истории отпущение значительной части своих грехов. И лучшими его адвокатами станут герои Великой Отечественной войны ¾ живые и мёртвые, подводники с «К-19», пожарные Чернобыля и миллионы, миллионы других настоящих советских людей.

Уроки

Мы должны понять свою историю, чтобы извлечь из неё уроки. Эти уроки могут оказаться горькими. Не осознав и не признав ошибок, мы провоцируем их повторение. Постижение логики прошлого должно помочь понять логику настоящего и будущего.

За примерами не надо далеко ходить. Главной причиной разрушения отечественной экономики в 1990-х гг. стала неадекватность бездумно насаждаемых рыночных отношений доставшейся нам в наследство от СССР предельно монополизированной (и в отраслевом, и в региональном разрезе) структуре производительных сил. Монопольное положение крупных специализированных предприятий, служившее одним из источников силы советской экономики, в новых условиях превратилось в разрушительный фактор. Гиперинфляцию ¾ внешнее проявление этой неадекватности ¾ удалось устранить только путём обвального сжатия спроса. Для этого деньги изымались из обращения, были сняты все ограничения для перевода прибыли за границу, намеренно не выплачивалась заработная плата. Крах производства стал платой за установление рыночного квазиравновесия на уровне, на котором искусственно «задушенный» платёжеспособный спрос не позволял разгуляться безумию монопольного рынка. В конце концов с инфляцией справились, рубль стабилизировали, но ценой этой «пирровой победы» стала гибель советской промышленности и деградация сельского хозяйства. Таким образом, развитие страны до сих пор определяет, по сути, одна и та же фундаментальная причина, но уже при другом способе производства. Да и субъективный фактор тот же ¾ догматическая одержимость власти, на этот раз, либеральными идеями.

Самое удивительное, что некоторые отечественные «выдающиеся экономисты» до сих пор считают осуществление «шоковой терапии» своей заслугой. Это можно рассматривать в качестве типичного проявления «профессионального идиотизма». Съездили бы лучше на курсы повышения квалификации в Китай (но только за свой счёт).

Необходимо любое положение теории пропускать через фильтр здравого смысла. Самый прогрессивный и справедливый общественный строй тот, чей способ производства адекватен уровню развития и характеру производительных сил. Поэтому неотвратимость и закономерность социализма должны обосновываться в первую очередь необходимостью повышения эффективности общественного производства на основе новой системы трудовой мотивации и лишь затем ¾ стремлением устранить эксплуатацию и утвердить идеалы социальной справедливости.

Необходимо отказаться от взгляда на социализм как на первую фазу коммунизма. Социалистический способ производства должен явиться продолжением объективной логики эволюции капитализма. В силу этого он не может сразу и полностью освободиться от многих черт предыдущей формации. Вместе с тем перенесение на социализм атрибутов коммунизма ведёт в современных условиях к вульгаризации идеи обобществления средств производства.

Социализм нельзя «вводить» декретами. Декреты власти должны лишь формально узаконивать назревшие или уже частично произошедшие перемены в экономике и производственных отношениях.

Демократия выгодна, в том числе и экономически. Свободное столкновение идей — необходимое условие общественного прогресса и гарантия от застоя. Всякое ограничение свободы информации и оппозиционной деятельности следует рассматривать как свидетельство не силы, а слабости власти, как признак неполной адекватности системы и необходимости ее корректировки.

Однако никакие силы не защитят нас от новых ошибок и провалов, если мы не усвоим самый важный урок нашей истории: необходимо вернуть диалектику в практический марксизм.

Список литературы

1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 37. С. 394.

2. Ю. Александров. СССР: логика истории. ¾ М.: СИМС, 1997.

3. Ю. Александров. Сущность советского социализма. ¾ «Свободная мысль», 1999, №8. С. 85-95.

4. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 19. С. 224.

5. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 223.

6. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 2.

7. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 175.

8. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 508.

9. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 193.

10. Ю. Александров. К проблеме экономического обоснования социализма. ¾ «Диалог», 2001, №12. С. 34-45.

11. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 305, 306.

12. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2. ¾ М., 1983. С. 89.

13. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 216.

14. Г.К. Широков. Парадоксы эволюции капитализма (Запад и Восток). ¾ М.: Институт востоковедения РАН, 1998. С. 55, 56.

15. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 20. С. 203.

16. Н.М. Карамзин. История государства Российского в 12-ти томах. Т. 5. ¾ М.: Наука, 1993. С. 209.

17. Л.А. Гордон, Э.В. Клопов. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30-40-е годы. ¾ М.: Политиздат, 1989.

Попытка политэкономического анализа

В последние годы наука обогатилась многими работами, посвящёнными советскому периоду отечественной истории. Опубликовано большое количество ранее недоступных для изучения архивных документов, заставивших во многом пересмотреть устоявшиеся представления. Кажется, не осталось больше ни секретных материалов, ни запретных тем.

Однако, несмотря на обилие новых фактов, история СССР до сих пор не объяснена, а следовательно, и не понята должным образом. Фундаментальные факторы, определявшие весь ход советской истории, её логику, остаются нераскрытыми.

До недавних пор считалось, что общество развивается по восходящей, от менее прогрессивной общественно-экономической формации к более прогрессивной, и это обстоятельство всецело определяет логику истории нашей страны. События последних 10-15 лет заставили усомниться в столь однозначно прямолинейной интерпретации исторического процесса. У многих отказ от прежних идеологических и методологических представлений вылился в волну критического и, более того, огульно-отрицательного отношения ко всему советскому. Однако совершенно очевидно, что радикальный разрыв с прошлым не способствовал постижению истории СССР как логически взаимосвязанного и закономерного процесса. Невозможно постичь истину, просто поменяв прежние оценки на противоположные.

Вместе с тем в необъяснённом, а следовательно, и непредсказуемом мире как отдельный человек, так и общество в целом не могут не ощущать психологический дискомфорт. Поэтому сохраняющаяся необъяснённость советского периода нашей истории, кажущаяся иррациональность отдельных её событий и этапов из чисто научного факта превратились в общественно-политическую проблему. Настоящей статьёй преследуется цель приблизиться к пониманию объективной логики истории Советского Союза, подразумевая под этим не простое комментирование событий, а выявление фундаментальных причин, их породивших.

Методология анализа истории

Для выявления логики истории необходим ключ, который среди всего многообразия фактов и действующих лиц позволит установить причинно-следственные связи.

Бурные процессы последних лет в методологическом плане привели по крайней мере к одному положительному результату. Окончательно доказана безальтернативность методологии исторического материализма для выявления скрытых движущих сил исторического процесса. Следует напомнить в этой связи тот факт, что западное научное сообщество, не отягощённое идеологическими установками властей и мелочным догматизмом, не смогло, между тем, за десятилетия существования СССР выявить логику его истории и истинную социально-экономическую природу советского строя. Совершенно очевидно, что невозможно добиться весомого результата в объяснении истории СССР, делая главный упор на личные качества или волюнтаристские (якобы) действия его вождей, «тоталитарную природу» большевизма или особенности национального характера. Представляется, что ключевую роль в отечественной истории играли все-таки экономические факторы, тесно связанные с господствующей в обществе идеологией.

Сущность метода исторического материализма в наиболее краткой форме сформулировал Ф. Энгельс, по мнению которого «в историческом процессе определяющим моментом в конечном счёте является производство»1. Действительно, способ производства как основополагающий экономический фактор не может не отражаться на всех общественных процессах. Вместе с тем к анализу этого влияния следует подходить диалектически. Энгельс, выделив слова «в конечном счёте», хотел этим подчеркнуть, что экономика не является единственной движущей силой общественного прогресса. На развитие страны оказывают влияние множество других факторов — геогра­фиче­ская среда, исторически сложившийся тип государства, культурные традиции, религия, социально-психологические черты нации и т. д. Не следует забывать, что историю творят люди, и она несёт отпечаток их характеров, озарений и заблуждений, мужества и трусости, верности и предательства. Советский Союз находился в эпицентре главных бурь ХХ века, поэтому на жизнь страны влияли происходящие в мире процессы и политика других держав. Только рассматривая все эти факторы в совокупности, можно получить представление о подлинных причинах событий и движущих силах исторического процесса. Однако, не рискуя ошибиться, можно со всей категоричностью утверждать, что именно особенности существовавшего в СССР способа производства, его достоинства и недостатки, заложенные в нём противоречия обусловили основные черты советского социализма и явились главным фактором, определившим вектор развития советского общества и ход истории СССР.

Попытки объяснить логику истории СССР патологической ненавистью коммунистов к свободе и демократии, властолюбием Сталина или некой «особостью» нашего цивилизационного развития вызывают ассоциацию с муравьём, который сидит на голове слона и полагает, что смена окружающей панорамы определяется направлением ветра, влиянием Луны или даже его собственными желаниями. Только истмат позволяет разглядеть слона, то есть, за перипетиями политической борьбы, столкновением личных амбиций и торжеством кажущейся случайности, которые зачастую заслоняют всю видимую перспективу, обнаружить фундаментальную движущую силу происходящих в обществе процессов, заключающуюся в противоречиях и особенностях существующего способа производства.

Другое дело, что недопустимо абсолютизировать(!) любую методологию, в том числе, и исторический материализм. Истмат применим отнюдь не к любому явлению общественной жизни. Сфера его действия ограничена самыми глубинными, фундаментальными процессами, охватывающими большие массы людей на протяжении длительных исторических периодов.

Вульгарный коммунизм

Всё это заставляет нас для достижения поставленной цели ¾ выявления логики истории СССР ¾ самое серьезное внимание уделить существовавшему «советскому» способу производства. Подробный его анализ изложен в других публикациях2,3. Здесь уместно ограничиться лишь краткими тезисами.

Основные черты существовавшего в СССР способа производства были предопределены в далёком 1875 году, когда Маркс на нескольких страницах своей работы «Критика Готской программы» дал описание основных признаков социализма. Он сделал это, изменив собственному правилу избегать практических рекомендаций, не вытекающих непосредственно из анализа современного ему общества. Между тем капитализм XIX века мог предоставить основоположникам марксизма слишком мало информации о конкретных чертах будущего общества. Они не располагали известными теперь нам сведениями об эволюции капитализма в последние 100-130 лет и, главное, о характере проявленной им в этот период тенденции развития.

Во второй половине XIX в. стал заметен процесс расширения сферы государственной собственности в капиталистической экономике. Основоположники марксизма с научной тщательностью зафиксировали и проанализировали это явление. Однако они, как представляется, допустили его абсолютизацию, рассматривая национализацию предприятий как признак скорого переворота в способе производства. Это дало им основание заявить, что, «заставляя всё более и более превращать в государственную собственность крупные обобществлённые средства производства, капиталистический способ производства сам указывает путь этого переворота. Пролетариат берёт государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность»4. С тех пор, основываясь на этих ясных указаниях, все сторонники учения Маркса (и даже подавляющее большинство его противников) под обобществлением собственности понимали её перевод исключительно в общенародную (до отмирания государства ¾ государственную) форму.

Тенденция огосударствления средств производства в пределе ведет к естественному вырождению товарного производства и рыночной формы хозяйствования. Следуя этой логике, Маркс и Энгельс противопоставили частнокапиталистической собственности, наёмному характеру труда и рынку другой, альтернативный, полностью отрицающий старые формы способ производства ¾ коммунистический, основанный на общенародной собственности, нетоварном, безденежном, плановом и централизованном производстве.

Кроме анализа эволюции капиталистического способа производства на формирование марксистских представлений о посткапиталистическом обществе оказал влияние вполне нормальный и естественный для молодой теории революционный романтизм. Основоположники марксизма полагали, что капитализм уже дряхл и гибель его близка. Бурные социальные конфликты середины и второй половины XIX в., казалось, предвещали скорую мировую пролетарскую революцию. Ликвидация свойственных буржуазному способу производства противоречий и экономических кризисов должна была, по мысли основоположников, обеспечить гигантский скачок в темпах роста общественных производительных сил и после относительно непродолжительного переходного периода позволить осуществить на практике подлинно коммунистические принципы функционирования экономики и общества. (Отголоски подобных настроений можно встретить в предоктябрьских работах В.И. Ленина, в тех надеждах, которые большевики после победы в гражданской войне связывали с переходом от парового двигателя к электрическому источнику энергии, и, последний раз, ¾ в программе КПСС, принятой на XXII съезде в 1961 г.). Коммунизм рассматривался в качестве ближайшей цели человечества.

Столь оптимистический взгляд на будущее развитие общества не мог побудить Маркса и Энгельса уделить переходному этапу между капитализмом и коммунизмом, позже получившему название «социализм», то внимание, которое он действительно заслуживает. В результате социализму было отказано в праве считаться особой общественно-экономической формацией, равной по статусу капитализму и коммунизму. Основоположники марксизма представили социализм как неполный коммунизм, его первую, низшую фазу и наделили социалистический способ производства почти всеми атрибутами коммунистического, включая главный и определяющий — общенародную форму собственности на средства производства. Единственное существенное различие заключалось, как известно, в способе распределения.

Однако противоречивый опыт ХХ века в итоге все-таки доказал неправомерность сведения процесса обобществления средств производства исключительно к их огосударствлению. Более того, в последние десятилетия постепенно набирает силу другая тенденция, почти незаметная в XIX в. ¾ коллективизация собственности. Она проявляется в виде «диффузии» капиталистической собственности (наделения рядовых работников акциями их предприятий), всё более широкого распространения системы «соучастия» (практики вовлечения работников в управление и совладение компаниями), появления и успешного функционирования предприятий, находящихся в полной собственности трудовых коллективов, наконец, в устойчивом развитии кооперативного движения. Характерно, что инициаторами введения, например, системы «соучастия» или внутреннего антрепренёрства (частичного делегирования права собственности автономным подразделениям внутри частных фирм с целью увеличения их заинтересованности в создании новой наукоемкой продукции) в большинстве случаев выступают не трудящиеся, а сами капиталисты. При этом они руководствуются, конечно, не идеалами социальной справедливости, а интересами развития производства, которое на современном этапе невозможно без изменения психологии работника, формирования качественно иной, более действенной системы его трудовой мотивации. Этот факт является лучшим доказательством того, что указанные процессы лежат в русле главной тенденции, определяющей развитие общественных производительных сил. Точно так же в прежние времена, повинуясь неумолимому давлению законов экономики, римские рабовладельцы отпускали на волю своих рабов, а позже феодальные монархии были вынуждены допускать развитие буржуазных производственных отношений, готовя тем самым себе гибель.

Эта современная тенденция развития капитализма даёт все основания для выдвижения гипотезы, в соответствии с которой грядущий социалистический (посткапиталистический) способ производства будет основан на преобладании различных форм коллективной собственности на средства производства при рыночной организации экономической жизни общества. Заметное место в социалистической экономике должны занимать государственная, а также частная собственность ¾ в тех сферах, где она ещё не исчерпала свой позитивный организационный потенциал.

Синтетическая концепция стоимости добавила аргументов в пользу этой гипотезы, но одновременно обнаружила «подводные камни» на пути практического осуществления заложенной в ней идеи коллективизации средств производства. Поэтому выдвинутый тезис следует рассматривать именно как гипотезу и избегать при этом чрезмерной категоричности утверждений.

В этой связи базирование советской общественно-экономической системы на тотальном господстве общенародной формы собственности и плановой централизованной экономике следует рассматривать как вульгаризацию идеи и теории коммунизма, попытку «перескочить через ступеньку» общественного развития ¾ социализм, то есть стремление воплотить принципы коммунизма на недостаточной для этого материально-технической и социальной базе. Следуя этой логике, существовавший в Советском Союзе способ производства должен быть квалифицирован как вульгарно-комму­нистический, для которого характерна неадекватность производственных отношений уровню развития и характеру производительных сил. Тезис о неадекватности существовавшего в СССР способа производства экономическим реалиям может рассматриваться в качестве того самого ключа, с помощью которого возможно найти решение поставленной задачи ¾ выявления объективной логики истории СССР.

Ниже события и этапы истории нашей страны рассматриваются через призму приведённого выше политэкономического анализа.

Реформа 1861 г.

Исходный пункт всех русских революций ¾ реформа 1861 г. Ликвидация архаических форм внеэкономического принуждения к труду сняла основные преграды перед буржуазными преобразованиями и в итоге привела к утверждению нового, капиталистического способа производства. Поэтому по своему содержанию и последствиям реформа 1861 г., открывшая дорогу развитию капитализма в России, должна быть признана буржуазной революцией, аналогичной тем, которые имели место в ряде европейских стран в 1848-49 гг.

Революции бывают не только социальные, но и политические, технологические, культурные и т. д. Сущность социальной революции заключается в смене способа производства. В этом состоит её общественное предназначение.

Побудительной причиной социальной революции является развитие общественных производительных сил ― это тот самый «крот истории, который роет» (по Марксу). По мере их развития внутри старого способа производства возникают новые производственные отношения, формируются новые классы со своими интересами. Постепенно, незаметно меняется психология(!) людей.

Старые порядки начинают тормозить развитие общества. Новым производительным силам становится тесно в старых оковах. Обострение «основного противоречия» существующего способа производства внешне, на поверхности общественной жизни проявляется в том, что всё больше людей начинают осознавать «антигуманность» и эксплуататорскую сущность существующих порядков. (Кавычки поставлены потому, что то или иное представление о гуманности исторически обусловлено). Подготовительный этап революции заканчивается, когда необходимость перемен становится очевидной для всех.

Иногда, как это было в России после 1861 г., назревшие преобразования под давлением обстоятельств вынуждена проводить старая элита. Если господствующий класс оказывается неспособным к переменам, его сметают. Штурм Бастилии, взятие Зимнего дворца, строительство баррикад и т. п. означает начало политического этапа революции ― перехода власти к новому классу. В обоих случаях сущность социальной революции проявляется только на следующем этапе ― во время длительного периода революционных реформ. Происходит окончательное торжество новых производственных отношений, вместе с ними утверждается новый способ производства. Меняется классовая структура общества. В итоге, по прошествии времени, формируется новая психология людей, отражающая перемены в способе производства. Только после этого можно говорить о завершении социальной революции, и только произошедшие в сознании людей перемены могут служить свидетельством успеха или неуспеха революции.

Предыдущие три абзаца достаточно точно описывают то, что происходило в России до отмены крепостного права и сразу после неё. До 1861 г. в России господствовали феодальные производственные отношения, к концу XIX в. окончательно утвердился капитализм. Таким образом, в этом временнóм интервале произошла смена способа производства. Если это так, то имела место социальная (буржуазная) революция, что бы кто ни думал по этому поводу.

Сходство проявляется и в том, что это была типичная «революция сверху», при которой назревшие реформы проводятся в жизнь старым господствующим классом. Причём он вынуждается к отказу от части своих экономических и политических привилегий не столько накалом политической борьбы (в Европе острая политическая фаза завершилась поражением революционных сил, а у нас до этого вообще дело не дошло), сколько неумолимой логикой развития общественного производства. Однако «революциям сверху» присуща специфическая особенность, заключающаяся в том, что преобразования, осуществляемые руками старой элиты помимо её воли и вопреки её традиционным экономическим интересам, неизбежно носят ограниченный, половинчатый и незавершённый характер.

Как следствие, к началу ХХ в. в царской России образовался целый клубок взрывоопасных проблем ¾ социальных, политических, национальных, религиозных. В качестве наследия феодализма сохранялись сословные пережитки и архаичная, неэффективная политическая система. Буржуазия требовала права непосредственно влиять на государственную политику. Варварский характер «старого» капитализма, капитализма XIX в., основанного на практически ничем не ограниченной эксплуатации (сверхэксплуатации), вступил в противоречие с увеличивающейся сложностью труда и ростом квалификации рабочей силы. На практике это противоречие проявлялось в крайнем обострении классовой борьбы. Однако центральным вопросом всего экономического и общественно-политического развития России оставался всё-таки крестьянский вопрос. Поэтому, хотя все русские революции начинались в городах, именно проблема завершения буржуазных преобразований аграрного сектора в конечном счёте определяла ход и результат революции. Только включение в борьбу крестьянства ¾ основной части населения страны ¾ придавало революционному движению размах, глубину и подлинно народный характер.

Гражданская война

Ретивые ниспровергатели всего советского в стремлении принизить значение Великой Октябрьской социалистической революции именуют ее Октябрьским переворотом. Однако уже в ночь с 26 на 27 октября 1917 г., с принятием «Декрета о земле», кардинальным образом изменившим аграрные отношения в стране, переворот стал революцией.

В качестве неотъемлемой части «Декрета о земле» в него вошёл общекрестьянский наказ о земле. Он был составлен эсерами на основании 242 местных наказов, принятых на прошедших по всей стране сельских сходах. В.И. Ленин неоднократно признавал, что первоначальными своими успехами, в том числе «триумфальным шествием» по стране, Советская власть была обязана тому, что большевики сознательно отступили от своего идеала ¾ общественной обработки земли в крупных хозяйствах и способствовали принятию «Декрета о земле» в «эсеровской», а фактически в народной, крестьянской редакции, закреплявшей преимущественно индивидуальный способ хозяйствования в деревне.

Сельское хозяйство в начале ХХ в. базировалось на тягловой силе животных. При отсутствии возможности организации крупного машинного производства мелкая индивидуальная собственность и основанный на ней способ хозяйствования (при наличии общины и простейших форм кооперации или без них) являлись оптимальными для решения социальных и экономических проблем деревни. Поэтому «вековые чаяния» российского крестьянства о земле и воле имели под собой очевидное экономическое обоснование.

В своей основе мероприятия, предусматриваемые «Декретом о земле», лежали в русле буржуазно-демократических, а не социалистических преобразований деревни. Они отвечали интересам всего крестьянства ¾ и бедняков, и середняков, и кулаков. Два декрета — о земле и о мире обеспечили Советской власти в первые месяцы её существования поддержку подавляющего большинства населения. Сбывалось предоктябрьское предвидение Ленина, утверждавшего, что никакая сила не свергнет правительство, давшее народу мир, а крестьянам — в стране с огромным аграрным перенаселением — землю без выкупа. Он предполагал, что «сопротивление буржуазии... конечно, неизбежно. Но, чтобы сопротивление дошло до гражданской войны, для этого нужны хоть какие-нибудь массы, способные воевать и победить Советы. А таких масс у буржуазии нет и взять их ей неоткуда»5. Таким образом, соотношение сил осенью 1917 – весной 1918 гг. исключало крупномасштабную гражданскую войну.

И вдруг летом 1918 г. произошла целая серия контрреволюционных восстаний, в результате которых Советская республика потеряла 3/4 территории. Колчак угрожал Поволжью, почти уничтоженная ранее Добровольческая Армия захватила Северный Кавказ. Эти успехи контрреволюции не могут быть объяснены ни усилением натиска уже разбитых ранее буржуазно-помещичьих элементов, ни интервенцией государств Антанты, которая до выхода Германии из войны в ноябре 1918 г. носила ограниченный характер. Главная причина заключается в том, что буржуазная контрреволюция к лету 1918 г. получила массовую базу в лице крупного и отчасти среднего крестьянства и казачества, которой не имела ранее.

Фактором, коренным образом изменившим ситуацию за такой короткий период, была проводимая жёсткими методами политика государственной хлебной монополии. Хлебная монополия и осуществлявшаяся в ее рамках с 1919 г. продразвёрстка представляли собой способ решения продовольственной проблемы в стране с разрушенной войной экономикой. Принципиально, что в стране имелось достаточно хлеба для удовлетворения потребностей населения, но он находился в деревне, в основном у кулаков и частично у середняков, и проблема состояла в том, каким способом изъять у них хлебные запасы для снабжения городов.

В условиях военной разрухи город мог предложить селу всё меньшее количество товаров. При бестоварье хлеб оставался единственной «твёрдой валютой», главным предметом торговли. В результате цены росли, а крестьяне придерживали хлеб в ожидании дальнейшего их повышения. Таким образом, традиционный капиталистический метод свободной рыночной торговли в условиях разрухи и бестоварья стал неэффективным. Поэтому Временное правительство в первый же месяц своего существования приняло закон о хлебной монополии. Суть его заключалась в запрещении всякой частной торговли хлебом, в закупке его государством по твёрдым ценам и распределении только через государственные органы. Однако Временное правительство оказалось неспособным последовательно воплотить этот антирыночный и антибуржуазный закон в жизнь.

К маю 1918 г. ситуация с продовольствием в городах обострилась до крайности. Перспектива падения Советской власти в результате голодных бунтов, призрак которых неотступно преследовал и царское, и Временное правительства, стала реальностью. Следствием восстановления свободных цен на хлеб был бы неизбежный массовый голод обнищавшего и потерявшего работу за годы военного лихолетья населения городов. Поэтому большевики главной мерой предотвращения голода считали контроль и регулирование сферы распределения продуктов со стороны государства. Они ужесточили и довели до логического предела систему государственной хлебной монополии.

В мае-июне 1918 г. был принят ряд декретов, ознаменовавших переход к продовольственной диктатуре. Посылка вооруженных продотрядов в деревню приняла массовый и организованный характер. Был объявлен «крестовый поход в деревню за хлебом» против кулаков, удерживающих излишки хлеба. Задача состояла в том, чтобы силой заставить зажиточное крестьянство подчиниться режиму хлебной монополии.

В результате свободная торговля хлебом в стране (за исключением незаконных спекуляций) была ликвидирована. Её заменила строго централизованная государственная система заготовки (с 1919 г. получившая название продразвёрстки) и карточного распределения продовольствия. Крестьяне были обязаны сдавать весь товарный хлеб по твёрдым ценам, которые были на порядок ниже спекулятивных рыночных, а с учетом быстрого обесценивания денег — практически безвозмездно. Укрывательство хлеба приняло массовый характер. В этих условиях государственные заготовки хлеба приняли характер реквизиций. Неизбежным следствием сопротивления крестьян хлебозаготовкам стало усиление репрессивных элементов государственной политики органами ВЧК.

Политика хлебной монополии, сопровождаемая репрессиями и подрывающая самые основы крестьянского хозяйства, за короткое время превратила зажиточного крестьянина (не только кулака, но в значительной мере и середняка) из благодарного союзника в «злейшего врага» Советской власти. Зажиточное крестьянство и казачество составили массовую базу белых армий. Причем, в отличие от крупной буржуазии и помещиков, они боролись не за собственность, а за свободу торговли, против реквизиций и репрессий «чрезвычаек».

Компромисс стал невозможным: гражданские войны заканчиваются или победой одной из сторон, или полным истощением сил. Уже в августе 1918 г. Ленин имел все основания заявить, что «кулаки — бешеный враг Советской власти. Либо кулаки перережут бесконечно много рабочих, либо рабочие беспощадно раздавят восстания кулацкого, грабительского меньшинства народа против власти трудящихся. Середины тут быть не может»6. Под кулаками здесь следует понимать и значительную часть середняков, интересы которых также были затронуты режимом хлебной монополии.

Взаимная несовместимость Советской власти и зажиточного крестьянства (в том числе и кулаков) не была предопределена заранее и не вытекала из теории большевизма. Кулак наиболее ярко отражал двойственную природу крестьянина как хозяина, собственника, с одной стороны, и труженика — с другой. В соответствии с этим марксистским тезисом большевики не ставили цели экспроприации мелкого собственника. Даже в конце гражданской войны, в которой кулаки сыграли далеко не последнюю роль, Ленин продолжал придерживаться той же принципиальной точки зрения: «...экспроприация даже крупных крестьян никоим образом не может быть непосредственной задачей победившего пролетариата»7, допуская конфискацию земли лишь в случае сопротивления кулаков Советской власти. Кулак, в отличие от капиталистов и помещиков, не был изначально отнесен к идейным врагам Советской власти.

В борьбе против кулака Советская власть задействовала свой главный козырь — классовую борьбу. Если в событиях 1917 г. против помещичьего землевладения крестьянство выступало единым фронтом, как единый класс-сословие, то уже летом 1918 г. отмечаются признаки разгорающейся классовой борьбы на селе, причем она в значительной мере была привнесена туда извне. Дело в том, что логика продовольственной диктатуры потребовала изоляции кулака на его собственной территории — в деревне и мобилизации бедняцкого слоя на борьбу с ним. Часть изъятого у зажиточных крестьян хлеба (до 25%) стала раздаваться на месте деревенским беднякам, которые традиционно страдали от недостатка продовольствия. В июне 1918 г. был издан декрет об организации комитетов бедноты (ком­бедов). Комбеды наряду с продотрядами сыграли огромную роль не только в реализации политики продовольственной диктатуры, но и в подрыве экономических основ влияния кулачества путём его частичной экспроприации (кулаки лишились 50 млн. из 80 млн. гектаров, которыми они владели до революции).

Классовая дифференциация крестьянства, безусловно, является результатом объективных процессов, но одного этого фактора было недостаточно для того, чтобы в деревне разгорелась бескомпромиссная классовая борьба. В.И. Ленин не отрицал, что именно государство в критический момент дало толчок классовой борьбе на селе, создав для этого организационную структуру в виде комбедов: «...мы были вынуждены в рамках государственной организации положить в деревнях начало классовой борьбе, учреждать в каждой деревне комитеты бедноты полупролетариев и систематически бороться с деревенской буржуазией»8. В лице бедняков Советская власть получила мощную социальную опору.

Итак, гражданская война стала возможной вследствие раскола народа на две соизмеримые по величине части, разделённые социальной и классовой ненавистью. Существовал ли проход между Сциллой свободной хлебной торговли с неизбежным массовым голодом в промышленных центрах и Харибдой продовольственной диктатуры? Вряд ли. Во всяком случае, предпринятая осенью 1918 г. попытка ввести продналог не увенчалась успехом, так как собрать его тогда, в разгар войны, не удалось, и пришлось вернуться к методам продовольственной диктатуры. Путь к продналогу пролёг через гражданскую войну, по завершении которой крестьяне уже с готовностью и облегчением восприняли эту меру Советского правительства. Исторический факт в том, что с помощью режима продовольственной диктатуры Советское государство сумело обеспечить население и Красную Армию продовольствием, избежало массового голода, даже несмотря на длительное отторжение хлебных областей.

Историю гражданской войны невозможно понять без осознания того факта, что крестьянство, имея и отстаивая свои собственные цели, выступало в качестве третьей, причём решающей силы в развернувшейся борьбе. Но в отличие от двух остальных оно не смогло организоваться в самостоятельную, независимую политическую и военную силу. По разным причинам ни эсеры (в центральной России), ни анархисты (на Украине) не смогли стать тем политическим ядром, вокруг которого объединились бы крестьянские массы. Однако именно крестьяне (в основном их самая многочисленная часть ¾ середняки), поочередно сталкиваясь с издержками военного коммунизма и реставрационной политикой белогвардейцев, несколько (не один!) раз меняли свои симпатии, заставляя маятник военных успехов колебаться в ту или иную сторону и определяя тем самым весь ход гражданской войны. В конце концов, Советская власть одержала победу в бескомпромиссной и яростной борьбе потому, что рабочие, сельские бедняки и середняки не захотели возврата старых порядков. Факты свидетельствуют, что после тесного знакомства с буржуазно-помещичьей контрреволюцией, приносимой на штыках белых армий, крестьяне делали совершенно однозначный выбор в пользу Советской власти. «Хож­дением по мукам» гражданской войны трудящиеся массы выстрадали свой выбор. Однако большевики одержали только военную и политическую победу. Переход к нэпу означал принятие большевиками, как и в 1917 г., крестьянской аграрной программы и, следовательно, экономическую победу крестьянства. Лишь после этого гражданскую войну можно было считать фактически оконченной.

Бурные события гражданской войны не должны заслонить того факта, что именно экономические факторы сыграли определяющую роль в самом возникновении гражданской войны, её течении и исходе. Колебания крестьянства, движение фронтов, возникновение мятежей и восстаний зависели прежде всего от того, как противоборствующие политические силы понимали и выражали экономические интересы большинства населения.

Военный коммунизм

Экономическая политика времен гражданской войны (лето 1918 г. - весна 1921 г.) получила характерное название «военный коммунизм». В данном случае название вполне отражает сущность этого периода.

Попытки организации производства и общественной жизни на коммунистических началах характерны для всех способов производства. «Военный коммунизм» не первый и, уж конечно, не последний коммунизм в истории. Можно вспомнить в этой связи первобытно-общинный строй ― первобытный коммунизм, по Энгельсу, ранние христианские общины, одно из направлений гуситского движения в Чехии ― пикартов (XV в.), анабаптистов, в частности, мюнстерскую коммуну (XVI в.), диггеров времён Английской революции (XVII в.). Все они отличались стремлением к уравнительному распределению и уравнительным отношениям в обществе. «Военный коммунизм» укладывается в ту же тенденцию, но в реалиях развитого капиталистического способа производства.

Как сказал К. Менгер, «люди ― коммунисты везде, где это только возможно», то есть, там, где это позволяют экономические условия их существования.

Мы привыкли рассматривать коммунизм как дело далёкого будущего. Мнение революционеров прошлого было иным. Они полагали, что коммунизм близок, и он наступит в результате мировой революции после непродолжительного переходного периода. Эти представления вели к недооценке социалистического этапа развития общества.

В целом марксизм не давал большевикам определённого и достаточно полного представления о сущности социалистического общества и путях перехода к нему. Только непосредственное строительство нового общества могло дать необходимую информацию и внести коррективы в представления о социализме. Поэтому В.И. Ленин в своей работе «Государство и революция», написанной всего за несколько недель до Октября, повторил и прокомментировал все относящиеся к проблеме социализма положения из «Критики Готской программы», не добавив к ним ничего принципиально нового.

Большевики, вполне в духе революционного романтизма, преувеличивали положительное воздействие грядущего обобществления средств производства на развитие производительных сил. По Ленину, государственно-монополистический капитализм является «полнейшей материальной подготовкой социализма»9: общественный характер производства достигает такой степени, что пролетариату остаётся только взять в свои руки уже созревшие для обобществления банки, синдикаты, железные дороги и т. п. и пустить их в ход, заменив контроль капиталистов контролем со стороны государства трудящихся. (Как показал исторический опыт, процесс монополизации производства носит ограниченный по масштабам характер и отражает противоречия рыночной формы организации экономики, но не капиталистического способа производства как такового10). Господствовавшее среди большевиков мнение об относительной лёгкости перехода к коммунистическому производству и распределению, отождествление ими социализма с первой фазой коммунистической формации и, следовательно, общенародной (государственной) собственностью, централизацией управления, плановым характером производства, отсутствием рынка и товарно-денежных отношений наложило свой отпечаток на весь начальный период существования Советского государства.

Вместе с тем, придя к власти, большевики проявили здоровый прагматизм и не форсировали темпы преобразований, ограничившись поначалу национализацией только самых крупных предприятий и синдикатов, а также банков. Бóльшая часть промышленности и торговли оставалась в частной собственности, но за деятельностью капиталистов был установлен рабочий контроль. В этот период В.И. Ленин допускал даже возможность выкупа предприятий у капиталистов вместо их экспроприации11.

Преобладающей формой национализации промышленности в первые месяцы после Октября был стихийный переход предприятий под контроль и управление не государства, а трудовых коллективов в лице фабричных и заводских комитетов, возникших после Февральской революции. Примечательно, что воплощённая в известном лозунге «Фабрики ¾ рабочим!» идея коллективизации средств производства, то есть перехода их в руки трудовых коллективов (хотя бы на правах пользования), уже в начале ХХ в. была близка и понятна трудящимся. В противоположность этой «синдикалистской» инициативе, рождённой самостоятельным творчеством масс, большевистская (вульгарно-марксистская) теоретическая доктрина тотального огосударствления собственности в рамках плановой централизованной экономики была куда менее понятна рабочим, поскольку отстояла далеко от того, что они могли наблюдать в реальной действительности.

Однако в конкретных кризисных условиях империалистической войны и вызванного революцией грандиозного формационного сдвига стихийный, неподготовленный и неподдержанный властью процесс коллективизации предприятий привёл только к усилению дезорганизации промышленности. Ситуация объективно требовала не демократизации, а жёсткой централизации производства, распределения и управления. Поэтому летом 1918 г. с началом крупномасштабной гражданской войны произошёл поворот от политики госкапитализма (поощрения развития частного сектора, но под контролем государства) к военному коммунизму. Были национализированы даже мелкие промышленные и торговые предприятия, управление производством и распределением было максимально централизовано. Продовольственная диктатура и продразвёрстка естественно вписались в эту политику. Тенденция уравнительности распределения (через посредство карточной системы) получила свое логическое завершение в конце 1920 г. - начале 1921 г., когда вышли постановления о бесплатном отпуске населению продовольствия и предметов широкого потребления, об отмене платы за жилье и коммунальные услуги. (Следует заметить, что под потреблением «по потребности» марксизм подразумевает удовлетворение не любых, а разумных потребностей, что в условиях того времени означало ¾ самых насущных. С учетом ограниченности потребительских ресурсов «коммунистическое» распределение естественным образом вело к уравниловке).

Была предпринята попытка преодолеть товарно-денежные отношения, что выражалось в свёртывании рыночных механизмов, стремлении организовать прямой (безденежный, бартерный) продуктообмен между городом и деревней, уменьшении роли денег. Программа партии, принятая в 1919 г., констатировала, что «РКП стремится к проведению ряда мер, расширяющих область безденежного расчёта и подготовляющих уничтожение денег…»12.

Таким образом, военный коммунизм представлял собой не только закономерную реакцию на гражданскую войну и хозяйственные трудности, но и наиболее последовательное воплощение представлений о социализме как нетоварном, безденежном, централизованном и плановом производстве.

Тенденция увеличения роли государства в экономике в период кризисов характерна для всех стран. В частности, в Германии закон о хлебной монополии был принят еще в начале Первой мировой войны, а к концу ее государство заменило рынок централизованным обменом между отраслями. Ведение гражданской войны в условиях саботажа буржуазии, разрухи и ограниченных ресурсов не оставляло выбора: вульгарно-комму­ни­стические принципы организации и управления экономикой спасли страну так же, как и позже в 1941-1945 гг. Поэтому к тезису об их неадекватности экономической реальности следует подходить диалектически. Благодаря своему мобилизационному потенциалу, возможности концентрировать ресурсы на приоритетных направлениях экономика советского типа обладала уникальной способностью достигать наивысшей эффективности в периоды кризисов. И наоборот, когда решающее значение приобретала проблема обеспечения наилучшей мотивации к труду, советская экономика начинала испытывать трудности.

В возникновении военного коммунизма решающую роль сыграло совпадение двух составляющих ― объективной необходимости усиления плановых и централизованных начал в экономике ради спасения страны и убеждённости большевиков в том, что эти преобразования представляют собой прямой путь к коммунистическому устройству общества.

Вообще военный коммунизм ― очень интересный этап истории нашей страны. В тот период маятник социальной революции качнулся слишком резко влево. Затем, во времена нэпа наступила реакция ― маятник ушёл далеко вправо. В конце концов, с окончательным утверждением советского способа производства, маятник остановился, найдя равновесное положение, эпоха революций закончилась. В дальнейшем имело место эволюционное развитие советского способа производства.

На эту особенность развития социальных революций указывали классики. В качестве примера можно привести колебания маятника Английской буржуазной революции: Кромвель ― Реставрация ― «Славная революция» или Французской революции: якобинцы ― Реставрация ― Наполеон III.

Нэп

Эта особенность вульгарно-коммунистического способа производства проявилась сразу же по окончании гражданской войны. Необходимость победы над белогвардейщиной, стремящейся к восстановлению старых порядков, заставила трудящихся примириться с продразвёрсткой, карточной системой и прочими «прелестями» военного коммунизма. Вульгарно-коммунистический способ производства (в форме военного коммунизма) был незаменим для обеспечения равного доступа городского населения к скудным продовольственным ресурсам, но оказался неспособен наладить нормальную жизнь в мирной стране.

Крестьяне не были заинтересованы в увеличении производства сверх самого необходимого, так как «излишки» всё равно изымались. Посевные площади и производство продукции сокращались. Недовольство выливалось в прямые выступления против Советской власти — в начале 1921 г. не осталось ни одной губернии, не охваченной в той или иной степени «бандитизмом». Уровень промышленного производства скатился до 14% довоенного. Население промышленных центров снабжалось очень скудно. Неприятие политики военного коммунизма широкими слоями населения, в том числе и рабочими, служило самым убедительным свидетельством ее неадекватности задачам послевоенного времени. Фактически страна вновь стояла перед необходимостью осуществления очередной революции: возможность «верхов» проводить старую политику была полностью исчерпана, «низы» больше не желали мириться с существующим положением.

И революция свершилась. Введение продналога, восстановление свободной рыночной торговли, частичная денационализация мелкой промышленности, поощрение госкапитализма и мелкой частной торговли означало, по существу, утверждение нового способа производства, качественно отличного как от военного коммунизма, так и от капитализма. Одно только это обстоятельство заставляет нас рассматривать нэп как четвертую с начала века революцию, на это раз мирную и бескровную. Она стала такой потому, что отвечала интересам и чаяниям подавляющего большинства населения. Второй раз «поверив» народу, большевики сделали свою победу в гражданской войне окончательной и необратимой.

Возникла, по сути, та самая смешанная экономика социалистического типа, которая обсуждалась в одной из последних глав основной части книги.

Если в качестве критерия подлинного социализма принять преобладание коллективных форм собственности (в том числе кооперативной), то нэп не являлся таковым. Но по своему фактическому содержанию он выводил нашу страну за пределы развития по вульгарно-коммунистическому пути, хотя это был только первый шаг.

Для понимания сущности нэпа интересно проследить за эволюцией взглядов В.И. Ленина. Весной 1921 г. он, оставаясь в плену старых представлений, рассматривал нэп как нежелательное, но вынужденное обстоятельствами отступление с пути к «правильному», в духе классического марксизма, социализму. Причем отступление временное: уже весной 1922 г. на XI съезде партии Ленин объявил об окончании уступок и перегруппировке сил для нового наступления на «капиталистические» элементы. Однако великий диалектик Ленин не мог не считаться с данными практики. В январе 1923 г. в своей статье «О кооперации» он на основе переосмысления всего послеоктябрьского периода, в том числе позитивного опыта нэпа, выдвинул свой «кооперативный план», который вёл не к сворачиванию нэпа, а к его творческому развитию. Принципиально, что он распространил идею кооперации и на промышленность. (Этот факт замалчивался официальной наукой; тем самым сфера действия кооперативного плана сужалась, а его революционное содержание в значительной мере выхолащивалось). При анализе ленинского плана следует иметь в виду, что статус кооперативов как независимых производителей подразумевает наличие рыночных отношений.

Таким образом, в конце своей активной политической деятельности Ленин фактически отступил от идеи о монопольном положении общенародной собственности при социализме. Это был первый этап «восстановления в правах» «синдикалистских» представлений о процессе обобществления (коллективизации), столь ярко проявившихся в ходе стихийной национализации 1917-1918 гг. (Сам Ленин считал стихийность движения «признаком его глубины в массах, прочности его корней»13).

Однако тезис о «коренной перемене всей нашей точке зрения на социализм» следует относить только к самому Владимиру Ильичу. Подавляющая часть партии, даже те, кто выступал за продолжение нэпа, остались на позициях весны 1921 г., продолжая рассматривать нэп как модель, ничего общего не имеющую с социализмом (как низшей фазой коммунизма).

Индустриализация

В результате перехода к нэпу задача восстановления народного хозяйства была решена уже к 1926 г. Производство сельскохозяйственной продукции в 1925 г. составило 112%, промышленной ¾ 75% довоенного уровня.

Однако СССР оставался отсталой аграрной страной, и эти успехи были достигнуты на старой технологической базе. Основу ее составляли оставшиеся от царской России промышленные фонды. К середине 1920-х гг. возможность развития за счёт этого источника была полностью исчерпана. На повестку дня со всей остротой встала проблема индустриализации.

Решение этой проблемы всецело зависело от получения необходимых для реконструкции промышленности ресурсов ¾ продовольствия для снабжения постоянно растущей армии промышленных рабочих и валюты для закупок иностранного оборудования. Единственным доступным их источником было сельское хозяйство. Поэтому проблема индустриализации, как и аналогичная по содержанию задача времен гражданской войны, упиралась в решение главного вопроса: каким образом получить у деревни необходимые для развития промышленности ресурсы?

«Правые» в ВКП(б), идеологом которых был Н.И. Бухарин, выступали за продолжение политики нэпа, то есть за экономические методы управления народным хозяйством на основе использования механизмов рынка. Согласно их логике, деревня нуждалась в товарах широкого потребления, и поэтому их план предусматривал строительство в первую очередь текстильных и швейных фабрик, а не металлургических и машиностроительных заводов. Этот путь, в целом повторявший этапы становления промышленности в западных странах, предполагал медленный рост внутренних накоплений, необходимых для создания тяжёлой промышленности, и, соответственно, длительный срок индустриализации страны.

«Левые», в рядах которых объединились многие старые большевики, выступали за свёртывание нэпа. Они исходили из того, что экономическую независимость и обороноспособность СССР могла обеспечить только тяжёлая индустрия. Поэтому начинать надо было именно с неё. А в этом случае получение из деревни необходимых ресурсов в обмен на промышленные товары становилось невозможным.

Чтобы вырваться из заколдованного круга проблем нэпа, связанных с зависимостью развития промышленности от своевольного аграрного рынка, от желания или нежелания крестьян продавать излишки своей продукции, «левые» предлагали ряд мер чрезвычайного характера ¾ усиление налогового пресса на крестьян и повышение цен на промышленную продукцию, поставляемую селу (увеличение «ножниц» цен). Путем искусственной перекачки средств из деревни в город «левые» рассчитывали форсировать темпы перевооружения промышленности. При этом они не скрывали, что предполагают осуществить реконструкцию промышленности за счёт сельского хозяйства и вопреки его интересам.

Колебания «генеральной линии» партии, олицетворяемой И.В. Сталиным и его сторонниками, отражали процесс поиска решения руководством страны. Сначала Сталин поддерживал бухаринскую программу. Предложения «левых» были отвергнуты, сами они подверглись окончательному разгрому в конце 1927 г. Однако в апреле 1929 г. были разгромлены и «правые». Вслед за этим последовало обвальное крушение нэпа по всем направлениям. На смену рыночным методам управления окончательно пришло директивное централизованное планирование. Проблема внутренних накоплений — узловая проблема индустриализации — была решена путем фактического огосударствления аграрного сектора в результате коллективизации. Таким образом, была реализована программа, предлагавшаяся ранее «левыми», причем даже в более радикальном варианте.

Как мы видим, либеральная трактовка этого периода истории СССР как борьбы за власть Сталина сначала с Троцким, а затем с «правыми» правильно отражает видимость происходивших событий, но не помогает нам в постижении их сути. Да, Солнце восходит на востоке и заходит на западе, но это не значит, что оно вращается вокруг Земли. Либеральный муравей не видит дальше своего носа. Он описывает явления, не пытаясь постичь их логику. Иначе и быть не может, если вместо истмата универсальным ключом при анализе истории считается метод «свободы и демократии».

Борьба за власть имела место. Но движущей её силой была не жажда власти, а стремление реализовать ту программу развития страны, которая представлялась «борцам» наиболее правильной и единственно способной ответить на те грозные вызовы, которые стояли перед СССР.

Как бы то ни было, но программа индустриализации страны, перспективы которой казались туманными фантазиями еще в середине 1920-х гг., была осуществлена. Всего за несколько лет Советский Союз совершил рывок от старой крестьянской России, от телеги и сохи в промышленную эру. Был обеспечен не только количественный рост, но преодолено и качественное отставание отечественной промышленности. Появились отрасли, которые ранее отсутствовали, миллионы людей были обучены неведомым им профессиям. СССР стал одной из трёх-четырёх стран, способных производить любой вид промышленной продукции, доступной человечеству.

Сравнивать большевистскую индустриализацию с нынешней либеральной модернизацией (по сути, пустой говорильней) ― только незаслуженно обижать большевиков: никому же не придёт в голову хоть в каком-то контексте сравнивать игру высокопрофессиональных футболистов и сборной дворовой шпаны и мелких жуликов!

В результате осуществленного в конце 1920-х гг. поворота в социально-экономической политике сложилась советская экономическая система, которая по основным признакам, за исключением степени использования товарно-денежных отношений, совпадала с военным коммунизмом. Ее теоретическим источником являлся не ленинский кооперативный план, а классическая марксистская концепция социализма. Таким образом, объективное содержание указанного поворота составлял отход от нэпа и реставрация, «второе пришествие» вульгарно-коммунистического способа производства.

Индустриализация была осуществлена за счёт перехода от «нормальных» экономических методов к чрезвычайным. Подобное случается и в условиях капитализма, и не только во время войн. Например, на рубеже XIX и XX вв. при переходе от парового двигателя к электромотору рыночные механизмы оказались неспособными обеспечить перераспределение ресурсов в новые развивающиеся отрасли. Задача была решена за счёт частичного нарушения действия механизмов рынка ¾ использования госбюджета в качестве инвестиционного канала, развития отраслевых монополий, перерастания банковского капитала в финансовый14. При вульгарно-коммунистическом способе производства в условиях единой государственной монополии в сфере производства и финансов указанные средства были задействованы в максимальной, доведённой до логического предела степени.

Насколько был оправдан возврат к чрезвычайным методам? Если бы у страны было не 10-13, а хотя бы 20-30 лет на проведение индустриализации и подготовку к войне, безусловно, именно нэп представлял бы собой оптимальный вариант развития. В конце этого пути мы имели бы подлинно социалистический способ производства и совершенно другую страну. Но у нас не было этого запаса времени. Поэтому, так же как и в 1917-1921 гг., при кажущейся многовариантности решений альтернативы фактически не было, любое другое решение вело к катастрофе. На стройках индустриализации решался вопрос жизни и смерти нашего государства и народа. Индустриализация ¾ это, возможно, самое грандиозное свершение «советского» способа производства. Но чрезвычайные методы таят в себе опасность, так как они действенны в основном в кризисных ситуациях, а за их пределами ¾ лишь в течение ограниченного периода времени и при наличии определённых условий.

Колллективизация сельского хозяйства

В соответствии с «Декретом о земле» вся земля была национализирована и передана в безвозмездное и вечное пользование крестьянам. Таким образом, крестьянин остался независимым от государства производителем. Это обстоятельство обусловило восстановление рыночного характера экономических отношений между городом и деревней после окончания гражданской войны.

С переходом к нэпу начался новый этап социального расслоения деревни. В 1927 г. доля кулацких хозяйств составляла 4-5%, и они производили 20%, а вместе с зажиточными середняками до 30% товарного хлеба. Вместе с тем отнюдь не угроза капитализации деревни стала решающей причиной коллективизации. Очевидно, что форму и темпы преобразования аграрного сектора предопределила проблема индустриализации.

На примере коллективизации сельского хозяйства мы в очередной раз убедимся, что причину резких поворотов истории СССР следует искать в области экономики, а не идеологии. Идеология только обслуживает те процессы, которые инициируются процессом развития экономики.

Некоторое время удавалось компенсировать недостаток промышленных товаров, способных удовлетворить крестьянский спрос, за счет механизма «ножниц» цен. Однако результатом политики неэквивалентного обмена стала «хлебная стачка» 1927-1928 гг. — отказ зажиточного крестьянства продавать хлеб государству по твёрдым ценам. По сути, повторилось ситуация 1917-1918 гг.: в стране было достаточное количество хлеба, но государство не могло взять его обычными рыночными средствами. «Хлебная стачка» была кризисом монопольного рынка, на котором государство выступало в качестве монопольного покупателя. План хлебозаготовок был всё-таки выполнен, но не путём поднятия цен или демонополизации рынка, а с помощью чрезвычайных мер в духе продовольственной диктатуры — повальных обысков, судебных репрессий, реквизиций хлебных излишков и даже имущества крестьян, обвинённых в спекуляции. Тем самым впервые после гражданской войны был создан прецедент решения экономических проблем нерыночными, внеэкономическими методами.

Тупиковый характер ситуации усугубляла низкая товарность сельскохозяйственного производства вследствие увеличения доли мелких крестьянских хозяйств. В 1926/27 хозяйственном году доля товарного (поступившего на рынок) хлеба составила только 630 млн. пудов вместо 1300 млн. пудов в 1913 г., то есть сократилась вдвое при одинаковом(!) валовом сборе. (До революции 72% товарного хлеба производили помещики и кулаки). По этой причине даже при самых благоприятных условиях государство всё равно не смогло бы получить необходимое для проведения программы индустриализации количество хлеба. Таким образом, уже к концу 1920-х гг. мелкое раздробленное крестьянское хозяйство достигло предела своего развития ¾ с точки зрения общегосударственных интересов. Поэтому тенденция к его укрупнению и механизации носила объективный характер.

Выбор, сделанный руководством страны, подчинялся жёсткой логике. С одной стороны, с помощью рыночных методов государство не могло взять необходимое количество хлеба из деревни. С другой стороны, пока лицо деревни определял независимый производитель, на внеэкономические методы изъятия хлебных излишков крестьяне отвечали сокращением посевов и производства. Заблуждений на этот счёт не было, поскольку ещё не был забыт опыт хлебной монополии и продразвёрстки. Ситуация требовала неординарных решений, и такое решение было найдено. Итогом кампании коллективизации стало огосударствление аграрного сектора экономики. Сельский производитель был лишен независимости и самостоятельности. Государственный контроль стал всеохватывающим, начиная от размера посевных площадей и кончая ценами на продукцию. В виде колхозно-совхозной системы государство получило организационную структуру для изъятия ¾ прямого или путем неэквивалентного обмена ¾ необходимых количеств сельскохозяйственной продукции. Только в рамках такой структуры оказалось возможным организовать перекачивание ресурсов из деревни в город на нужды реконструируемой промышленности. Таким образом, форма и темпы коллективизации отвечали интересам развития не сельского хозяйства, а промышленности. Программа индустриализации была выполнена за счёт эксплуатации села.

Коллективизация по-сталински не имела ничего общего с кооперированием по-ленински. Ленин предполагал осуществить добровольный и постепенный переход к общественным формам земледелия только после модернизации промышленности, чтобы крестьяне осознали выгоду крупного коллективного машинного сельскохозяйственного производства. В действительности к началу коллективизации объективные предпосылки для неё в виде достаточного уровня механизации аграрного сектора отсутствовали. Показательно, как такой, казалось бы, сугубо теоретический факт — несоответствие новых производственных отношений существующему уровню развития производительных сил, преломившись в сознании людей, отразился в их поступках: не видя серьёзных преимуществ перехода к совместной обработке земли старыми средствами производства, крестьянство заняло крайне сдержанную позицию в отношении коллективизации. Поэтому весь процесс коллективизации прошёл в обстановке давления власти на крестьян. Принуждение силой — главное средство, которое ис­пользует любая власть для компенсации неадек­ватности способа производства.

Для идеологического обеспечения непопулярной кампании коллективизации требовалось внушить основной бедняцко-середняцкой массе образ врага в лице кулаков, воспринявших эту сталинскую инициативу как посягательство на свои экономические интересы. Другая цель раскулачивания состояла в формировании неделимого фонда колхозов за счёт экспроприированных у кулаков средств производства. Как известно, эти меры затронули и середняков.

Результатом стала насильственная ликвидация кулачества как «последнего эксплуататорского класса». Привычные идеологические обоснования процесса раскулачивания скрывают тот факт, что В.И. Ленин, основываясь на принципиальной марксистской позиции, последовательно выступал против экспроприации кулачества. Эти идеи были впоследствии учтены при проведении кооперирования в Восточной Европе. Таким образом, трагедия миллионов раскулаченных стала платой за темпы: коллективизацию сельского хозяйства пришлось проводить параллельно с индустриализацией, а не после неё.

Но были извращены не только методы проведения, но и сама сущность кооперации как добровольного объединения частных производителей. Нет необходимости доказывать отсутствие у колхозов статуса независимых производителей. Колхозник на практике был лишён почти всех прав собственника. Отсюда — психология(!) наёмного работника у советского крестьянина, утеря им чувства хозяина земли. Длительное время прямо нарушался принцип материальной заинтересованности, вплоть до того, что крестьяне не получали положенного за заработанные трудодни. Отсутствие эффективных экономических стимулов к высокопроизводительному и качественному труду ¾ самый точный признак неадекватности способа производства.

Таким образом, сущность коллективизации заключается в распространении вульгарно-коммунистического способа производства на аграрный сектор. Именно неадекватность вульгарно-коммунистических производственных отношений выступала в качестве главного тормоза развития сельского хозяйства СССР.

Вместе с тем опять следует указать на необходимость диалектического подхода к этому ключевому обстоятельству. Произошедший со временем переход к крупному машинному производству не только обеспечил конкурентоспособность советских колхозов по отношению к мелким фермерским хозяйствам, но и изменил психологию крестьянина: лозунг «Земли и воли!» потерял свою актуальность. (Этим объясняется сопротивление крестьянства развернувшейся в начале 1990-х гг. кампании разрушения крупных хозяйств под флагом «фермеризации»). Однако колхозы так и не стали настоящими кооперативами ¾ «коллективными хозяйствами». Поэтому, хотя указанная неадекватность перестала быть столь ярко выраженной, как в начале процесса коллективизации, она сохраняла свое значение вплоть до гибели СССР.

Советская экономическая система

В результате процессов, инициированных проблемой индустриализации, в СССР окончательно утвердился советский (вульгарно-коммунистический) способ производства.

Тотальное обобществление средств производства в общенародной форме однозначно предопределило плановый и централизованный характер экономики СССР. Народное хозяйство представляло собой, по сути, гигантскую монополию, разросшуюся до размеров государства. Плановый характер производства позволил устранить присущую рыночной экономике цикличность развития. Преимущества, которые предоставляют предельные уровни централизации и концентрации производства, недостижимые в условиях рынка, также использовались в максимальной степени. Советская экономика исключала как избыточное производство, так и хроническую недогрузку мощностей, а также затраты материальных и трудовых ресурсов на выполнение многочисленных посреднических функций ¾ неизбежных спутников рынка. Следствием монопольного положения государства в экономической сфере были огромные, уникальные мобилизационные возможности системы, то есть способность изымать ресурсы у производителей и населения (в том числе, путём ограничения потребления), концентрировать их и направлять в приоритетные области развития.

Эти безусловные преимущества советской экономической системы наиболее ярко проявлялись в периоды кризисов. Великая Отечественная война стала её триумфом. Победа СССР была во многом обеспечена способностью системы мобилизовывать имеющиеся ресурсы и использовать их результативнее, чем обладавшая потенциалом почти всей Европы Германия.

Русофобы и антисоветчики в своём обличительном раже не пощадили даже Великую Победу. Они утверждают, что мы победили Германию, выступавшую во главе почти всей Европы, потому, что «завалили немецкие траншеи трупами наших солдат». Министерство обороны (не СССР, а нынешней РФ!) в 2010 г. документально доказало, что соотношение боевых потерь СССР (8,668 млн. чел., включая невернувшихся из плена) и Германии (около 6 млн. чел.) и её союзников (806 тыс. чел.) составило 1,3:1. Это отношение не превышает среднестатистического соотношения боевых потерь победившей и проигравшей сторон, подсчитанное по данным большинства крупных войн XIX-XX вв.

Но дело даже не в этом. На самом деле СССР «забросал немецкие траншеи» лучшими в мире танками, самыми современными (для того времени) самолётами, а артиллерия, даже без учёта «Катюш», у нас была великолепной с самого начала войны. Сухие цифры лучше всего описывают подвиг, совершённый советским способом производства. В 1941 г. население Германии, включая сателлитов и оккупированные страны, составляло 290 млн. чел., она выплавляла 31,8 млн. т стали и добывала 439 млн. т угля. Соответствующие показатели СССР в 1940 г. ―  194 млн. чел. (0,67:1), 18 млн. т (0,57:1), 166 млн. т (0,38:1). При этом следует учесть, что в 1941-1942 гг. была оккупирована территория, где до войны проживало 42% населения, производилась 1/3 валовой продукции (58% стали, 63% угля), находилось более 45% посевных площадей. И вот в этих условиях Советская власть не только выстояла, но и победила! (Теперь понятно, что «подвиг» ― это не преувеличение?).

В восточные районы страны в июле – ноябре 1941 г. было перебазировано 1523 промышленных предприятия, в том числе 1360 крупных. СССР был (и останется теперь, видимо, навсегда) единственной страной, способной осуществить столь масштабное перемещение материальных ценностей и средств производства. Это и спасло страну. Во второй половине 1942 г. военная промышленность заработала на полную мощность. С этого момента Германия была обречена. За период войны советская промышленность произвела 95100 танков и САУ против 53800 у Германии (1,77:1), 108000 боевых самолётов против 78900 (1,37:1), 188000 артиллерийских орудий против 102000 (1,84:1). Вот чем мы «забросали» Германию! И это при том, что на Германию усиленно работали металлургические предприятия Бельгии, Лотарингии и Люксембурга, автомобили ей поставляли заводы «Рено», часть самолётов поступала из Голландии, танки «Тигр» делали братья-славяне на чехословацком заводе «Шкода». Против СССР работала военная промышленность Италии, Венгрии, Румынии, Финляндии, захваченных немцами Франции, Австрии и стран Бенилюкса. Поразительный, вызывающий недоверие, но вместе с тем, «клинический» факт: хотя СССР в период войны производил стали примерно втрое(!) меньше, чем Германия и оккупированные ею страны, он сумел превзойти её по выпуску военной продукции. Причина ― в огромных мобилизационных возможностях плановой централизованной экономики и способности Коммунистической партии использовать эти возможности и организовать народ на решение задач самой запредельной сложности. (В главе «Советский способ производства» показано, что и в условиях мирного времени советский ВПК по эффективности превосходил зарубежные). Партия и правительство решили, что мы должны произвести вооружения больше почти всей Европы, и политическая система во главе с Коммунистической партией провела это решение в жизнь, а плановая система хозяйства за счёт перераспределения производственных мощностей, перестройки всей экономики на военный лад позволила обеспечить достижение этого результата. (Сравнивать с дееспособностью нынешней государственной власти даже не хочется, чтобы лишний раз не портить настроение).

Остаётся констатировать: в Великой Отечественной войне советский способ производства одержал полную и безоговорочную победу над рыночной капиталистической экономикой Европы, которой даже фашистский диктат не придал большую эффективность. (В области экономики фашизм явился предтечей послевоенного государственно-монополистического капитализма).

Если мы захотим перечислить главные причины нашей победы и расставить их в порядке приоритета, список, как представляется, должен быть таким: 1. Советский способ производства. 2. Организационная и идеологическая роль Коммунистической партии (не только во время войны, но и до неё). 3. Патриотизм народа и советский патриотизм той его части, которая была впереди и на фронте, и в тылу.

Но уже первые попытки реформ, предпринятые Н.С. Хрущёвым, свидетельствовали о наличии проблем в нашей экономической системе. При желании можно составить длинный список её недостатков, но фактически они сводятся лишь к двум. Первый из них вытекает из объективно существующего противоречия между интересами производителя и общества. Так, при капитализме непосредственной целью предпринимателя является не удовлетворение потребностей людей, а извлечение максимальной прибыли. И лишь конкуренция служит тем механизмом, который заставляет производителей стремиться к наиболее полному удовлетворению запросов потребителей.

Аналогичное противоречие имело место и у нас: целью предприятия было выполнение плановых показателей вне прямой связи с обеспечением нужд потребителей. Однако действенный механизм увязки интересов производителей и потребителей у нас отсутствовал. Несмотря на принимавшиеся усилия, социалистическое соревнование так и осталось эрзацем, неполноценным заменителем конкуренции. Жёсткая и мелочная регламентация абсолютно всех сторон деятельности предприятия, бывшая объективной необходимостью для советской экономической системы, также не могла сравниться с конкуренцией по эффективности стимулирования повышения качества, обновления ассортимента и экономии ресурсов.

Если признать вслед за Марксом, что «интересы движут человечество», можно представить масштаб разрушительного воздействия указанного противоречия на общественное производство. В «чёрную дыру» между декларируемой (удовлетворение потребностей граждан) и фактической (выполнение плановых показателей) целями производства «проваливались» огромные ресурсы и труд миллионов людей. Отсутствие у предприятий экономической заинтересованности в обновлении оборудования являлось главным тормозом научно-технического прогресса и способствовало технологическому отставанию СССР от Запада. Низкое качество и недостаточный ассортимент потребительских товаров приводили к обострению проблемы товарного дефицита и провоцировали социальную напряженность в обществе.

Второй основной недостаток плановой централизованной экономики ¾ ее неспособность выработать действенные экономические стимулы к высокопроизводительному труду. Этот недостаток является следствием того факта, что основополагающий принцип социализма ¾ распределение по труду ¾ так и не был (и не мог быть) полностью реализован в рамках вульгарно-коммунистического способа производства. (При его полной реализации наша экономическая система, вероятно, не знала бы себе равных по эффективности). Причины этого нуждаются в дополнительном анализе, однако очевидно, что одна из них ¾ отсутствие способа объективного измерения количества и качества труда. При монопольном положении государства в качестве работодателя стоимость рабочей силы (равно как и стоимость любого другого товара) формировалась не в результате действия механизмов рынка, а под влиянием идеологических мотивов и целей социальной политики. Многочисленные формальные показатели — тарифный разряд, норма выработки, стаж и т. п. лишь частично отражали различия в количестве и качестве труда. Жёсткая фиксированность тарифной ставки изначально содержала в себе элемент уравнительного распределения. Действительно, каким способом можно объективно измерить инициативу, творческий подход, деловые качества? Как измерить качество труда управленца, ученого или инженера? Бесконечный ряд подобных вопросов свидетельствует о том, что способа объективного измерения количества и качества труда не существует.

Капиталист выходит из положения, применяя субъективную оценку. Основоположники марксизма констатировали, что при капитализме «сведение сложного труда к простому совершается путем определенного общественного процесса за спиной производителя»15. Неотъемлемым элементом этого процесса является субъективная оценка, дополняющая поддающиеся измерению объективные факторы. В результате интегрирования миллионов субъективных оценок рождается объективный экономический параметр ¾ стоимость рабочей силы.

В основной части книги эти тезисы точнее и более определённо раскрываются через анализ проблемы стоимости.

Советская экономическая система в принципе исключала субъективный подход при оценке труда. В ней отсутствовал отработанный механизм, позволяющий поощрить то, что не поддается точному измерению. Естественным следствием такого положения могло быть только нивелирование индивидуальных различий в количестве и качестве труда и полууравнительное распределение. Если забыть на время о прибавочной стоимости, можно прийти к парадоксальному выводу, что современный капитализм в большей мере воплотил принцип распределения по труду, чем социализм советского типа.

Как следствие, для советской экономической системы была характерна невостребованность личной инициативы — самый принципиальный ее недостаток. В ней совершенно в недостаточной мере была задействована предпринимательская способность ¾ один из важнейших экономических ресурсов общества. В этом состояло тормозящее влияние вульгарно-коммунистического способа распределения на развитие производительных сил.

Человеческий фактор

В конечном счёте эффективность того или иного способа производства определяется полнотой использования человеческого потенциала. Как тогда объяснить тот факт, что в отдельные периоды экономика СССР демонстрировала беспрецедентные темпы развития? Разгадка заключается в существовании неэкономических стимулов к труду.

В их основе лежала коммунистическая идеология. Н.М. Карамзин утверждал, что «вера есть особенная сила государственная»16. Вера в коммунистические и патриотические идеалы — справедливое устройство общества, будущую счастливую жизнь в великой стране занимала значительное место в сознании советских людей, хотя многие, возможно, и не отдавали себе в этом отчёта. Коммунистическое общество по самой своей сути является обществом солидарного типа, объединяющим, а не разъединяющим людей. Это нашло свое отражение в солидарном характере труда. Впервые в истории в качестве побудительного мотива к труду выступало не только стремление удовлетворить личные корыстные интересы, но и дело строительства Великого Общества и Великой Страны (общие, солидарные интересы). Люди связывали надежды на своё личное благополучие и будущее своих детей с могуществом и процветанием своей Родины — СССР. Объективной и необходимой предпосылкой подобной мотивации к труду служило равное отношение всех граждан к средствам производства.

Солидарный характер труда объясняет такое беспрецедентное явление, как трудовой энтузиазм (масштаб его проявления был гораздо шире, чем принято считать). В отдельные периоды советские люди продемонстрировали наивысшую в мире самоотдачу физических и творческих сил. Они были готовы терпеть любые лишения, вдохновлённые идеей построения справедливого общества. Наши великие предшественники жили и работали ради будущего, жертвуя настоящим.

Система неэкономических стимулов к труду, в основе которой лежал солидарный характер труда, длительное время компенсировала неадекватность существовавшего способа производства. К. Маркс снова оказался прав: даже вульгаризованная идея коммунизма, овладев массами, превратилась в материальную силу, да ещё какую! Капитализм не создал и в принципе не способен создать ничего похожего на духовный подъём народа, характерный для 1930-1950-х гг.

Каждый способ производства создаёт и воспроизводит тот тип человека, который необходим ему для обеспечения его функционирования. Советский способ производства также нуждался в определённом типе трудящегося, индивид с рыночной психологией не смог бы обеспечить его существование. Вся система Советской власти, политика государства были направлены на воспитание не потребителя, а гражданина, советским людям прививалась не толерантность, а патриотизм. В качестве ориентира социального поведения пропагандировался не индивидуализм, а коллективизм, подразумевающий приоритет общественных интересов над личными, бескорыстное служение своему народу, своей стране. При этом никто не препятствовал раскрытию творческого потенциала каждой личности, если это не ставило под угрозу устои коммунистической идеологии. Социальное давление коллективистской идеологии на индивидуальную психологию было столь сильным, что индивидуалисты были вынуждены мимикрировать под коллективистов. (Нынешние оголтелые антикоммунисты ― в большинстве своём бывшие правоверные коммунисты. Эта их зачастую не показная(!) правоверность была способом для индивидуалистов выжить в коллективистском обществе). Таким образом экономическая система «выковывала» требуемый ей человеческий материал.

В подтверждение этих тезисов можно сослаться на Н. Бердяева, который считал, что индустриализацию в СССР можно было осуществить, лишь создав такое общественное явление, как массовый трудовой энтузиазм. Он полагал, что для индустриализации было необходимо, чтобы появился новый человек, с коллективистской психологией и новой, невозможной при капитализме, мотивацией к труду. Бердяев пришёл к выводу, что в результате целенаправленной политики Советской власти и Коммунистической партии в СССР выросло поколение молодёжи, которое понимало задачу экономического развития страны не как личный интерес, а как социальное служение.

Но в этом же заключалась и слабость вульгарно-коммунистического способа производства: для своего эффективного функционирования он требовал определённой, специфической трудовой психологии и массового трудового энтузиазма. (Это обстоятельство должно предостеречь от попыток воспроизвести старую экономическую систему в новых исторических условиях). Но вера в «светлое будущее» не может эксплуатироваться бесконечно. Постепенно происходило становление нового типа личности с иной, чем прежде, иерархией ценностей. С развитием общественного производства возникали и росли новые материальные потребности людей в автомобилях, дачах, дорогой электронике, модных вещах. Советская экономика по ряду причин не могла в должной мере удовлетворить растущие потребительские запросы граждан, что вызывало социальную напряжённость в обществе и снижало стимулы к труду. Коммунистические идеалы постепенно отступали под натиском индивидуализма и цинизма ¾ бытие определяло сознание. По мере того, как труд терял солидарный характер, советская экономика стала проигрывать обновленному капитализму. Дальнейшее известно: потеряв веру, мы потеряли всё.

Общественное бытие определяет общественное сознание ― этот универсальный закон действовал и в СССР. Уровень развития и характер существовавших производительных сил объективно требовали других, не вульгарно-коммунистических производственных отношений. Общественное бытие определялось тем фактом, что далёкая от воплощения коммунистических идеалов экономическая и социальная реальность вступала в противоречие с существовавшим в стране вульгарно-коммунистическим способом производства и оказывала на него постоянное давление. Это «раздвоение» общественного бытия предопределяло «раздвоение» общественного и индивидуального сознания. В эпоху побед преобладали идеалы, но с каждым последующим поколением «разлом» в сознании увеличивался.

Период крушения СССР, для которого был характерен небывалый всплеск частнособственнических инстинктов, демонстративный разрыв с прежними моральными и нравственными нормами можно рассматривать как бунт индивидуалистов в коллективистской стране. Прежде гонимые, презираемые обществом жлобы захватили сначала информационную, затем политическую и, в конце концов, экономическую власть. Но их бунту предшествовала победа индивидуализма над коллективистскими идеалами в сознании значительной части советских граждан.

В связи с этим напрашивается ещё одно замечание. Сейчас даже простые граждане часто задают вопрос: а что делать, как изменить очевидную тенденцию к грядущей гибели нашего народа и государства? Это вопрос, требующий особого анализа. Но совершенно ясно, без чего совершенно невозможно обойтись ― без целенаправленной государственной политики по восстановлению норм морали и нравственности, по изменению отношения молодого поколения к производительному труду и т. п. Без этого любые экономические новации, способные изменить наше общественное бытие, могут дать лишь ограниченный эффект. Поскольку нынешний либеральный режим по объективным причинам в принципе не способен к этому повороту, выживание нации требует смены режима.

Тоталитаризм

Массовые политические репрессии 1930-1950-х гг., потрясающие своей кажущейся иррациональностью едва ли не в большей степени, чем кровавым итогом, — самая загадочная страница истории СССР. Не потому, что неизвестны факты, а потому, что до сих пор не проанализированы причины.

Самое ходовое объяснение сводится к тому, что репрессии явились следствием тоталитарного характера советского общества, причем тоталитаризм объявляется неотъемлемым атрибутом социализма. На этом либеральные демократы в силу ограниченности своего буржуазного мировоззрения заканчивают анализ.

Главный признак тоталитарной политической системы ¾ полное господство государства над обществом и индивидом. В этом заключается её отличие от обычного авторитарного (недемократического) режима, который стремится добиться лишь пассивного повиновения и внешней покорности граждан, не претендуя на полный контроль над их внутренним духовным миром.

Авторитарный режим, как правило, противостоит основной массе граждан. Однако в некоторых случаях выдвигаемая им религиозная, национальная или социальная идея получает поддержку большинства населения. Наличие массовой социальной базы может радикальным образом изменить характер режима и создать предпосылки для его перехода в тоталитарную стадию. В последнем случае власть активно вторгается в духовный мир индивида и пытается поставить под контроль даже мысли и чувства человека. Происходят монополизация власти в руках одной политической партии, сращивание политических и государственных структур. Общество теряет плюралистический характер. Идеология правящей партии официально становится государственной. В её рамках формулируется цель, в достижении которой едины и народ, и власть. Формируется «образ врага» (мировой буржуазии, иностранцев или иноверцев). Однако самым характерным признаком тоталитаризма является не столько безраздельное господство одной идеологии, сколько нетерпимое отношение к любой другой, к инакомыслию вообще.

Собственно говоря, тоталитарные проявления присутствуют в любом обществе, даже в оплотах буржуазной демократии. Когда они ― при наличии необходимых предпосылок ― распространяются настолько, что изменяют характер политической системы в государстве, возникает тоталитаризм.

Сам термин придумал Муссолини, но тоталитаризм существует, вероятно, столько же, сколько существует государство. В прежние времена он чаще всего имел религиозную основу ― вспомним инквизицию в Испании, диктатуру Савонаролы во Флоренции, теократические государства Востока. Да и сейчас в тех странах, где сильны позиции религии, действуют сильные тоталитарные тенденции.

Исходя из этих критериев, приходится признать тоталитарный характер советской политической системы. Действительно, неотступный контроль государственной машины над жизнью и даже мыслями советских граждан и, главное, её нацеленность на преследование всякого инакомыслия, малейшего отклонения от официальных догм — верные признаки тоталитаризма.

Причина установления авторитарных режимов ¾ несоответствие тех или иных сторон существующей политической или экономической системы реалиям жизни и стихийным представлениям граждан о рациональном устройстве общества. Например, буржуазия, сталкиваясь с проблемами, неразрешимыми обычными демократическими методами, ищет выход в установлении диктатуры. В ХХ в. буржуазная диктатура была распространена не менее широко, чем буржуазная демократия. (Перед Второй мировой войной только в 11-ти европейских странах из 28-ми действовали демократические конституции). При определённых условиях буржуазные авторитарные режимы могут эволюционировать в тоталитарные. Авторитаризм и тоталитаризм — это защитная силовая реакция системы на её (системы) неадекватность.

Очевидно, что причиной тоталитаризма в СССР стала неадекватность вульгарно-коммунистического способа производства реалиям ХХ в. Существовавшая экономическая диктатура проявлялась, в частности, в запрете — не по экономическим, а по идеологическим мотивам — частной собственности и предпринимательства. Масштаб связанных с этим ограничений экономических свобод граждан стал ясен только теперь. Сковывающие инициативу ограничения были наложены на работу по совместительству, размер оплаты труда. Административно-командная система, вопреки очевидной хозяйственной целесообразности, ставила преграды деловой активности руководителей предприятий. Государственная политика по отношению к деревне длительное время также имела ярко выраженные признаки экономической диктатуры.

Экономическая диктатура неизбежно отражалась и в политической сфере, вела к ограничению политических прав и свобод граждан. Неадекватность способа производства не могла не осознаваться людьми, в основном, конечно, на уровне обыденного сознания. Многочисленные идеологические запреты не могли не вступать в острое противоречие с обычным здравым смыслом рядовых граждан. Уравниловка, ограничения экономической и политической свободы, вопиющая бесхозяйственность (как следствие отсутствия у трудящихся реальных прав и чувства собственника) являлись объективной основой для проявления инакомыслия в широких народных массах. Причем любые сомнения в правильности политики партии и государства могли привести к снижению моральных стимулов, поставить под угрозу солидарный характер труда и тем самым подорвать основные механизмы существовавшего способа производства. Руководство страны понимало, что успешное функционирование советской экономической системы невозможно без достижения единомыслия в обществе, путь к которому пролегал через монополизацию всех каналов информации, ограничение контактов с внешним миром и подавление всякого инакомыслия, то есть придание политической системе тоталитарной направленности.

Тоталитаризм является обязательной, но не единственной предпосылкой возникновения массовых политических репрессий. Они стали возможны только в конкретных исторических условиях. Их возникновению способствовали объективные трудности строительства социализма в отсталой аграрной стране, усугубляемые невозможностью быстро изменить мировоззрение широких слоёв населения. Противостояние могущественному и враждебному капиталистическому окружению рождало синдром «осаждённой крепости». Положение требовало идейного сплочения народа и железной дисциплины. Сыграли свою роль непримиримая борьба за власть в партии и государстве и, наконец, известные личные качества И.В. Сталина17. С течением времени условия изменились, и, хотя тоталитарный характер системы сохранился, угроза возобновления репрессий, между тем, исчезла.

Поскольку инакомыслие в различных формах, но в большинстве случаев весьма далёких от идейного антикоммунизма, было достаточно распространенным явлением, это предопределило массовость репрессий. Их логика очевидна: устранялись прежде всего обладающие способностью независимого суждения, критического восприятия действительности. Не случайно первой жертвой стала старая («буржуазная») интеллигенция. Затем настала очередь крестьянства, которое в силу своего природного скепсиса никак не могло поверить в эффективность новых производственных отношений. То, что следующей под каток репрессий попала сама правящая партия, подтверждает их направленность не против классовых врагов, а против инакомыслия вообще: ведь партия объединяла самую политически активную, а следовательно, потенциально самую опасную часть общества. Причём, поскольку истинную причину инакомыслия ликвидировать было невозможно, механизм поиска и устранения «врагов народа» оказался самовоспроизводящимся, он приобрёл определённую автономность.

Итак, в силу своей неадекватности реальным экономическим условиям, производительным силам ХХ в. советская модель «социализма» (вульгарного коммунизма) могла функционировать исключительно в рамках тоталитарной политической системы. (Результаты периода «гласности» подтверждают этот вывод). Предпринятая попытка достичь объективно неосуществимой цели — построения общества и способа производства коммунистического типа при недостаточном для реализации этой цели уровне развития производительных сил — потребовала применения крайних средств принуждения. Таким образом, форма существовавшего политического режима отражала реальные экономические и социальные противоречия советского общества.  Но в условиях подлинного социализма, при создании предпосылок для наиболее полной реализации каждым человеком своего творческого и трудового потенциала «цивилизованным» государствам Запада, а не СССР пришлось бы защищать свою систему тоталитарными методами. Отсюда становится понятным историческое место сталинизма: по отношению к подлинному социализму он занимает такое же положение, как буржуазная диктатура по отношению к буржуазной демократии.

Объективный анализ истории СССР заставляет нас признать тоталитарный характер его политической системы. Он являлся прямым и неизбежным(!) следствием вульгарно-ком­мунистического способа производства. (Ещё раз отметим эвристическую ценность метода исторического материализма). Однако в отношении массовых политических репрессий эта связь отсутствует. Причины их возникновения носят конкретно-исторический характер и не связаны напрямую с существовавшим способом производства.

Ни одна тоталитарная система не обходится без репрессий, приводящих к личным трагедиям отдельных людей. Но они не обязательно должны принимать массовый характер. Массовые репрессии становятся трагедией всего народа.

Массовые политические репрессии можно рассматривать в качестве платы за экономическую эффективность(!) советского способа производства в периоды индустриализации, Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления народного хозяйства. Они были той ценой, которую пришлось заплатить за создание Великой страны с мощной экономикой и спасение народа от уничтожения в противостоянии с сильным врагом. Всё дело в том, что цена оказалась неоправданно высокой. Как относиться к этому факту ― личное дело каждого. Представляется, что консолидированной позиции по этому вопросу в нашем обществе не будет достигнуто никогда.

Таким образом, анализ советского способа производства позволяет объяснить парадокс нашей истории: почему, построив общество социального равенства, мы лишились свободы?

Реформы и реформаторы

Условием выживания вульгарно-коммунистического способа производства было наличие солидарного характера труда и, в более широком плане, ¾ атмосферы духовного подъёма. В Великой Отечественной войне советское общество, целенаправленно прививавшее своим гражданам идеалы коллективизма и социальной справедливости, одержало не только военную, но и моральную победу над обществом воинствующего индивидуализма и волчьих законов. Надежда на лучшую жизнь и питаемый ею социальный оптимизм создали особую — послепобедную — общественную атмосферу, для которой были характерны эмоциональный подъём народа и радость мирного труда. Источником духовного пафоса послевоенных лет была вера народа в скорое наступление «счастливого будущего». И люди своим трудом старались приблизить это время, закладывая на «великих стройках коммунизма» основы могущества державы. Однако в обычных неэкстремальных условиях мирного времени всё более рельефно стали проявляться пороки экономической системы, все её беды, связанные с нерешённостью проблемы экономической обособленности предприятий и недостаточным стимулированием труда. Это обстоятельство послужило объективной основой для попыток реформирования советской экономической системы.

Сущность экономических преобразований Н.С. Хрущева заключалась главным образом в реформировании структур управления. Реформы А.Н. Косыгина затрагивали более глубокие слои общественного производства. По сути, была предпринята попытка внедрения отдельных элементов рыночной экономики для повышения эффективности работы предприятий и стимулирования труда. Однако при этом не учитывалось, что еще одним условием функционирования и сохранения советской экономической системы была её целостность, то есть нерушимость монопольного положения государства во всей социально-экономической сфере и даже за её пределами. Поэтому действия, не логичные для экономической системы, нарушающие ее целостность, могли вести только к расстройству отлаженного механизма. Этим объясняется та неимоверная сила, с которой вульгарно-коммунистический способ производства (в лице различных управленческих структур) не­изменно отторгал любые полурыночные новшества, в том числе и хозрасчёт — idée fixe советской экономической теории.

С этой точки зрения плановая централизованная экономика действительно была нереформируема. Но речь должна была идти не о реформе способа производства, а о его смене. Возврат к вульгарному коммунизму ради решения проблемы индустриализации был единственно верным. Но методы, чрезвычайные по своей сути и действенные лишь при наличии определённых условий, стали нормой для советской экономической системы. Ошибка заключалась в непонимании существовавшей неадекватности способа производства долговременным задачам развития советского общества. Выход заключался в своевременном повторении ленинского маневра 1921 года. (Аналогичная по содержанию попытка поворота была предпринята в Югославии начиная с 1950 г., но она по ряду причин закончилась неудачей. Вместе с тем опыт Китая подтверждает принципиальную возможность развития по этому пути).

Следует ещё раз повторить, что к тезису о неадекватности вульгарно-комму­ни­сти­че­ского способа производства существовавшим производительным силам следует подходить диалектически. Этот способ производства (в форме военного коммунизма) позволил избежать голода в период гражданской войны. (В возникновении голода в Поволжье после перехода к нэпу главную роль сыграли климатические факторы, и лишь в малой степени он может быть отнесён на счёт сокращения посевных площадей). Ему (в форме советского способа производства) мы обязаны не просто мировым рекордом скорости индустриализации, но и созданием могучей промышленности и передовой науки. Плодами этих свершений мы пользуемся до сих пор. Советская экономическая система была важнейшим фактором победы в войне, лишь благодаря ей мы сейчас живём в свободной стране и вообще живём. Вплоть до конца 1950-х гг. или даже до конца 1960-х гг. неадекватность способа производства компенсировалась солидарным характером труда, поэтому в целом страна развивалась по восходящей. Неадекватность в полной мере проявилась позже, с приходом новых поколений, далёких от идеалов романтического коммунизма своих предшественников.

Однако все эти обстоятельства не были осознаны партийным и государственным руководством. Поэтому продолжались попытки лечения внешних симптомов болезни — снижения темпов роста народного хозяйства, невосприимчивости его к научно-техниче­ским достижениям, хронического отставания сельского хозяйства и т. п., тогда как фундаментальная причина оставалась нераскрытой.

В конце ХХ в. развитие мировой экономики стали определять не экстенсивные, а интенсивные факторы роста, связанные со способностью обеспечить научно-техниче­ский прогресс и наиболее полно задействовать «человеческий фактор». Советская система, сотворившая не одно «экономическое чудо» в условиях войн и кризисов, перестала отвечать духу времени. Необходимость реформ стала осознаваться всем обществом, а не только правящей элитой. Однако объективная необходимость реформ не была дополнена субъективным фактором — способностью руководства страны мыслить в духе диалектического марксизма.

«Перестройка» потому закончилась неудачей, что не имела теоретического обоснования. В условиях отсутствия чётких представлений о конечной цели преобразований последние превратились из созидательного фактора в разрушительный. В лице так называемых «кооперативов» (на деле ¾ частнокапиталистических предприятий) системе был нанесен удар сокрушительной силы. Государство разом лишилось монопольного положения в сфере ценообразования и на рынке труда. Был потерян контроль над доходами населения. Потеряв целостность, система пошла «вразнос».

Одним из источников развития советской экономики являлось искусственное ограничение потребления. Опережающий рост тяжёлой промышленности в течение долгого времени осуществлялся за счёт сельского хозяйства и отраслей, выпускавших потребительские товары. Поэтому в одной из могущественнейших держав мира население жило небогато. Указанная причина наряду с другими привела к обострению дефицита товаров. К концу «перестройки» нереализованные и во многом обоснованные социальные притязания превратились в политический фактор.

В основе всеохватывающего кризиса советского общества лежала идеологическая причина ¾ кризис наших представлений о социализме. Задача заключалась в том, чтобы выработать новую концепцию социализма, отказавшись от идеи тотального господства общенародной собственности, но сохранив при этом опору на общественные формы собственности, поскольку вся история СССР доказала, что они обладают огромным потенциалом. Однако КПСС даже перед лицом гибели своей и Советского государства оказалась неспособной преодолеть догматизм своего подхода к марксистской теории. Социалистическая альтернатива развития страны так и не была разработана.

Если до сих пор считалось, что социальные революции происходят, когда производственные отношения отстают от развития производительных сил, то своим примером мы доказали, что результатом опережения производственными отношениями достигнутого уровня развития производительных сил является социальная контрреволюция. История не прощает пренебрежения объективными законами её развития и за необоснованное забегание вперёд наказывает не менее жестоко, чем за отставание. В этом — закономерность трагедии 1991 года.

Высшее достижение

Как в целом можно оценить итоги советского периода развития нашей страны? Ответ зависит от занимаемой идеологической и политической позиции. Во всяком случае, не нам судить об обоснованности выбора наших предшественников, который они выстрадали в 1917-1921 гг. Однако невозможно оспорить их великих достижений ¾ индустриализации, создания современной промышленности и первоклассной науки, победы в Великой Отечественной войне. Но главным успехом стало рождение нового человека. Советский человек ¾ это высшее достижение цивилизации за все пять тысяч лет её истории. «Секрет» поистине богатырской силы духа советских людей и их феноменальной способности преодолевать любые, самые неимоверные трудности заключался в их вере в коммунистические и патриотические идеалы. Вероятно, можно сделать многочисленные оговорки по поводу этого утверждения, но в основе своей оно всё-таки истинно. Только такие люди и могли защитить Родину в самой страшной из всех войн, проявлять чудеса трудового героизма и удивлять остальной мир своей постоянной готовностью «штурмовать даже небо» в прямом и переносном смыслах. История подтверждает, что великая социальная идея и есть тот «рычаг», с помощью которого можно «перевернуть» мир.

Суть коммунистической идеи, конечно, не в том, чтобы получить от каждого по способности, а дать ему по потребности. Основоположники марксизма видели конечную цель коммунистических преобразований в «создании нового человека». Конец фразы взят в кавычки, так как эта формулировка — существенное упрощение, допустимое разве что для краткости. Создать нового человека, конечно, нельзя, можно только обеспечить предпосылки для его появления. Поэтому правильнее и точнее говорить об освобождении человека от всех форм зависимости и отчуждения ― от средств производства, результатов своего труда, качественного образования и медицинской помощи, научных знаний,  богатств культуры и т. д. Ликвидация частной собственности (если она необходима) и обобществление средств производства ― лишь предпосылки достижения этой цели, но не сама цель. Маркс так ответил на обвинение в том, что представители самого передового класса ― пролетариата зачастую не являются носителями лучших человеческих качеств: «Да, человек низок, жалок, завистлив. Но он такой потому, что таковы условия его существования. Измените их ― и вы получите другого человека». (Высказывание Маркса приведено в вольном пересказе).

С этой точки зрения, разве можно утверждать, что советские коммунисты не достигли своей цели? Они ведь и в самом деле воспитали, «создали» этого нового человека. Несколько поколений этих «новых русских» создали Великую Страну ― великую не только экономически, но и духовно. Они доказали тезис истмата: изменение общественной среды, экономических условий существования человека меняет и его самого. И в этом их главное достижение, которое позволяет с оптимизмом смотреть на будущее социализма.

Но время величайшего взрыва энергии народа, ослепительной вспышки человеческого духа прошло. Советский народ не распался и не вымер. Он представлял собой не этническое образование, а социальный феномен. Поэтому с крахом объединявшей и сплачивавшей всех вульгарно-коммунистической идеологии он просто перестал существовать. Однако, породив советского человека, отечественный вульгарный коммунизм может рассчитывать получить за это на высшем суде Истории отпущение значительной части своих грехов. И лучшими его адвокатами станут герои Великой Отечественной войны ¾ живые и мёртвые, подводники с «К-19», пожарные Чернобыля и миллионы, миллионы других настоящих советских людей.

Уроки

Мы должны понять свою историю, чтобы извлечь из неё уроки. Эти уроки могут оказаться горькими. Не осознав и не признав ошибок, мы провоцируем их повторение. Постижение логики прошлого должно помочь понять логику настоящего и будущего.

За примерами не надо далеко ходить. Главной причиной разрушения отечественной экономики в 1990-х гг. стала неадекватность бездумно насаждаемых рыночных отношений доставшейся нам в наследство от СССР предельно монополизированной (и в отраслевом, и в региональном разрезе) структуре производительных сил. Монопольное положение крупных специализированных предприятий, служившее одним из источников силы советской экономики, в новых условиях превратилось в разрушительный фактор. Гиперинфляцию ¾ внешнее проявление этой неадекватности ¾ удалось устранить только путём обвального сжатия спроса. Для этого деньги изымались из обращения, были сняты все ограничения для перевода прибыли за границу, намеренно не выплачивалась заработная плата. Крах производства стал платой за установление рыночного квазиравновесия на уровне, на котором искусственно «задушенный» платёжеспособный спрос не позволял разгуляться безумию монопольного рынка. В конце концов с инфляцией справились, рубль стабилизировали, но ценой этой «пирровой победы» стала гибель советской промышленности и деградация сельского хозяйства. Таким образом, развитие страны до сих пор определяет, по сути, одна и та же фундаментальная причина, но уже при другом способе производства. Да и субъективный фактор тот же ¾ догматическая одержимость власти, на этот раз, либеральными идеями.

Самое удивительное, что некоторые отечественные «выдающиеся экономисты» до сих пор считают осуществление «шоковой терапии» своей заслугой. Это можно рассматривать в качестве типичного проявления «профессионального идиотизма». Съездили бы лучше на курсы повышения квалификации в Китай (но только за свой счёт).

Необходимо любое положение теории пропускать через фильтр здравого смысла. Самый прогрессивный и справедливый общественный строй тот, чей способ производства адекватен уровню развития и характеру производительных сил. Поэтому неотвратимость и закономерность социализма должны обосновываться в первую очередь необходимостью повышения эффективности общественного производства на основе новой системы трудовой мотивации и лишь затем ¾ стремлением устранить эксплуатацию и утвердить идеалы социальной справедливости.

Необходимо отказаться от взгляда на социализм как на первую фазу коммунизма. Социалистический способ производства должен явиться продолжением объективной логики эволюции капитализма. В силу этого он не может сразу и полностью освободиться от многих черт предыдущей формации. Вместе с тем перенесение на социализм атрибутов коммунизма ведёт в современных условиях к вульгаризации идеи обобществления средств производства.

Социализм нельзя «вводить» декретами. Декреты власти должны лишь формально узаконивать назревшие или уже частично произошедшие перемены в экономике и производственных отношениях.

Демократия выгодна, в том числе и экономически. Свободное столкновение идей — необходимое условие общественного прогресса и гарантия от застоя. Всякое ограничение свободы информации и оппозиционной деятельности следует рассматривать как свидетельство не силы, а слабости власти, как признак неполной адекватности системы и необходимости ее корректировки.

Однако никакие силы не защитят нас от новых ошибок и провалов, если мы не усвоим самый важный урок нашей истории: необходимо вернуть диалектику в практический марксизм.

Список литературы

1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 37. С. 394.

2. Ю. Александров. СССР: логика истории. ¾ М.: СИМС, 1997.

3. Ю. Александров. Сущность советского социализма. ¾ «Свободная мысль», 1999, №8. С. 85-95.

4. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 19. С. 224.

5. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 223.

6. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 2.

7. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 175.

8. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 508.

9. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 193.

10. Ю. Александров. К проблеме экономического обоснования социализма. ¾ «Диалог», 2001, №12. С. 34-45.

11. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 305, 306.

12. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 2. ¾ М., 1983. С. 89.

13. В.И. Ленин. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 216.

14. Г.К. Широков. Парадоксы эволюции капитализма (Запад и Восток). ¾ М.: Институт востоковедения РАН, 1998. С. 55, 56.

15. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 20. С. 203.

16. Н.М. Карамзин. История государства Российского в 12-ти томах. Т. 5. ¾ М.: Наука, 1993. С. 209.

17. Л.А. Гордон, Э.В. Клопов. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30-40-е годы. ¾ М.: Политиздат, 1989.